Читаем Питер. Война полностью

Они обменялись оружием. Передали друг другу патроны и рожки. Комар повесил на шею старый привычный автомат, проверил предохранитель, рожок. Убер перезарядил дробовик. Щелк. Щелк, вставил патроны. Передернул помпу. Пошел впереди, закинув дробовик на плечо.

– А теперь, дамы и господа, внимание! – провозгласил он. – Немного культуры!

Комар с Гердой переглянулись. О, нет.

Убер повернулся к компании:

– Я знаю, вы будете злиться. Но я все равно должен предупредить вас о некоторых правилах.

– Ты здесь уже бывал? – удивилась Герда.

– Ну, постольку-поскольку.

– Это как?

Убер ответил уклончиво:

– Каждый день что-нибудь меняется.

– Вы слушаете? – начал он. – Главное правило, правило номер один – идите за мной и делайте как я. Второе правило: если отстали, найти вас будет нереально. Такая вот аномалия. Тут можно заблудиться… в трех соснах. И до Катастрофы можно было, если честно, но – сейчас здесь происходят очень странные вещи. Вроде идешь прямо, а оказываешься за спиной шедшего за тобой или вообще в другом конце здания. Особенно опасны повороты. Тут есть парочка, которые ведут не туда, куда должны. Мой приятель Седой рассказывал, что однажды повернул в коридоре и в следующий миг оказался в другом конце города, где-то у Дыбенко. Ходят упорные слухи, что тут есть один поворот, который ведет прямо в Москву, в музей имени Пушкина.

Правило номер три. Иногда тут загораются лампы. Не бегите, не кричите, не хватайтесь за оружие. Электричества, естественно, здесь нет со времен Катастрофы. Но вспыхивающую лампу я видел лично. Причем, что интересно, провод у нее был выдернут из розетки.

– Что еще? – Убер помедлил. – Ага! Иногда слышны голоса. Словно люди идут рядом и беседуют. Голоса будто прямиком из прошлого, потому что обычно говорят о какой-то ерунде времен до Катастрофы. Постмодерн, деньги, цены на нефть, современное искусство, котики, но чаще какие-то сериалы. Это, конечно, не призрак-зануда, что обитает в Михайловском замке, но тоже приятного мало. Иногда звуки бывают – просто жесть.

Отсюда четвертое правило: не бегите, даже если услышите что-то страшное или неприятное, или, скажем, наоборот, очень приятное. Здесь нельзя бегать. Ка-те-го-ри-чески. Все понятно?

Комар кивнул, Герда сказала «да», Таджик промолчал. Ахмет дернул щекой. Но под маской этого никто не увидел.

– Ну, что поехали?

Убер помедлил. Свет его фонаря медленно пополз по полу.

Лестница вела на второй этаж. Они медленно поднялись наверх, вошли в зал. Шаги отзывались гулким эхом.

– Слышите? – Герда понизила голос.

Тук, ту-тук, тук, ту-тук.

Мерный стук. Зловещий и гулкий, он разносился по Эрмитажу, словно источник звука находился где-то неподалеку.

Но была у этого звука какая-то потустороннесть. Зловещая голодная обреченность. Иссушенные, замерзшие тела. Лед и холод. Одиночество. Смерть.

– Убер?

– Это метроном, – ответил скинхед. – Тихо всем! Замрите и слушайте.

Они стояли в полной тишине и слушали, как метроном отсчитывает удары.

Тук, ту-тук. Тук, ту-тук. И эхо.

Звук затих. Наступила тишина.

– Теперь можно, – сказал Убер.

Убер молчал. В темноте его глаза казались прозрачными.

– Убер?

– У меня всегда мурашки по спине от этого звука, – сказал скинхед негромко. – Слышите? Никогда не нравился.

– Он здесь всегда? Это звук?

– Да. И длится ровно одну минуту. Я засекал. Ровно минута – секунда в секунду.

– И что это значит?

Скинхед пожал плечами.

– Я спрашивал у старых диггеров. Говорят, это связано с Великой Отечественной и с блокадой Ленинграда немцами. Мне всегда не по себе, когда я это слышу. Тогда, в Блокаду, по радио передавали только звук метронома – чтобы жители понимали, что Ленинград еще жив, еще держится. Что сердце города еще бьется.

Следующий зал прошли в молчании. Опять картины, опять статуи – здесь одна из статуй упала и разбилась на несколько белоснежных частей.

Скинхед остановил Комара, показал кивком в угол зала.

– Кресло в углу видите?

Компаньоны остановились за его спиной. Таджик чуть поодаль.

Кресло обычного для Эрмитажа стиля – изогнутые ножки, широкая спинка в резной отделке. Удивительно сохранилось. Кресло с облетевшей позолотой (но кое-где она еще осталась, золотистые искорки), с красной бархатной подушкой. Ткань выглядела потрепанной, пыльной – но целой. И мягкой.

– Фокус хотите? Сколько до него, по-вашему? – спросил Убер.

– В шагах? Или в метрах? – уточнил Комар.

– Без разницы. Так сколько?

– Ну, метра три.

– Ага, – сказал Убер. – Все верно. И сколько тебе нужно времени, чтобы пройти три метра? А, брат Комар?

Комар задумался. Видимо, тут какой-то подвох. Ловушка в полу? Что-то еще?

– Несколько секунд, – осторожно сказал он.

Убер хмыкнул.

– Мы замеряли как-то. Минимум двадцать минут – это мой рекорд. Седой шел минут сорок. Швейк – был у нас приятель, трепло редкое, но прикольный тип – три с лишним часа. Причем дошел совершенно вымотанный, даже болтать не мог, а это вообще нечто невероятное. Хочешь попробовать?

Комар пожал плечами.

– На фиг?