Читаем Письма президентам полностью

За спиной Богомолова редакция стала посылать роман в Главное управление Министерства обороны, в КГБ, в МВД, главному военному цензору, в Главное политическое управление и т. д. Богомолов пишет: «Всего в закрытом “рецензировании” рукописи в разных ведомствах, судя по официальным отзывам и пометкам на полях, участвовало не менее восемнадцати генералов и старших офицеров – от просто начальников до узких специалистов, в частности в области криптографии и радиопеленгации. Замечу, что ни одного профессионального замечания они мне вчинить не смогли. Причем всюду соблюдалась иерархия: генералы оставляли автографы только шариковыми ручками, а остальные – карандашами».

В своих записках Богомолов почти сочувствует робким сотрудникам журнала, понимает их. Но от этого ему было не легче:

«Ответственным секретарем “Юности” был немолодой человек. После войны, еще при Сталине, была расстреляна его жена по какому-то облыжному политическому обвинению. Это был сломленный, крайне осторожный человек, но большой энтузиаст “спеццензуры”. Из перестраховки, опасаясь, как бы потом его не обвинили в идеологических просчетах, он последовательно, официально и неофициально, отправлял по второму кругу рукопись аж в семь адресов; в двух компетентных организациях, куда он пытался загнать экземпляры, от дачи заключения уклонились».

Хуже всего, что Богомолов оказался белой вороной. Все другие авторы так или иначе соглашались на изменения, сокращения, переделки. Даже Солженицын не раз шел на уступки. И даже после публикации знаменитого «Одного дня Ивана Денисовича», имея за спиной «самого Хрущева», Солженицын был вынужден, например, изменить название рассказа из-за идиотских опасений: мол, «Случай на станции Кочетовка» будет истолкован как намек на главреда журнала «Октябрь» Кочетова. Рассказ опубликовали под названием «Случай на станции Кречетовка». Когда все соглашаются, протестовать трудно. Богомолов пишет, что воевать за роман ему мешала «дрессированность советских авторов, их покорность и убежденность в том, что все замечания, которые „учреждения“ и „инстанции“ им вчиняют, имеют директивный характер и обязательны для авторов и изданий». По рукам в самиздате ходили неопубликованные стихи одного из самых упрямых и честных – поэта Бориса Слуцкого, фронтовика:

Один Богомолов уперся. Привыкнув к всеобщему послушанию, редакция «Юности» обижалась на строптивого автора. Полевой писал ему: «Мне совершенно непонятны Ваши упреки якобы в нашем недоверии к Вам как автору и к Вашему произведению. Мы послали рукопись на консультацию в соответствующие организации, что было оговорено в подписанном Вами договоре, ибо в повести речь идет о сложной деятельности наших контрразведчиков в период Отечественной войны. Иначе мы и поступить не могли, да Вы и не возражали против этого. Где же тут недоверие? Даже Лев Толстой внимательно прислушивался к замечаниям доброжелательных критиков и не раз правил свои рукописи по их советам».

Склочный автор не спускал редакторам ничего. На благодетельный совет брать пример с Льва Толстого доведенный до белого каления Богомолов ответил:

«Доброжелательные критики, к мнению которых прислушивался Лев Толстой, служили Литературе. Все же „соответствующие инстанции“, поправки и замечания которых <…> – это люди, не имеющие отношения к художественной литературе. Проблемы художественности и цельности произведения – за пределами их интересов, задач, а чаще всего и понимания.

P. S. Настоятельно прошу вернуть мне еще один экземпляр рукописи. Вы сообщили мне, что он находится «на чтении в соответствующей инстанции». Неужели до сих пор читают?.. Возможно, редакции неудобно затребовать его?.. Я в состоянии получить этот экземпляр немедленно в любой инстанции, только сообщите, где он есть».

А экземпляр-то валялся на даче у потерявшего бдительность генерала.