Читаем Пираты полностью

Он также стал экспертом во всех видах азартных игр и мог оставаться трезвым, выпив три кружки рома. В качестве «руководителя операций» он продолжал получать значительную долю добычи, так что его можно было бы считать очень удачливым юношей, если бы не одно «но»: его отец оставался тяжёлым бременем, постоянно напоминая ему о горькой трагедии, омрачившей его детство.

Годы не изменили ни на йоту упрямого молчания и отчуждённости Мигеля Эредии Хименеса, который становился всё более замкнутым и угрюмым. Хотя он больше никогда не упоминал свою жену или дочь, было очевидно, что они не покидают его мыслей ни на секунду, превращаясь в одержимость, которая грозила свести его с ума.

Забота и преданность, с которыми Себастьян ухаживал за отцом, трогали даже сердце шайки головорезов, которые, возможно, не моргнув глазом, перерезали бы горло парализованному, но были тронуты тем, как час за часом, день за днём и год за годом этот весёлый и шумный парень бросал всё, чтобы сесть рядом с отцом и говорить с ним о тысяче вещей, зная, что редко получит ответ.

Только одно занятие казалось приносить счастье человеку, которому, казалось, даже дышать давалось с огромным трудом. Это было погружение в море, когда корабль стоял на якоре в неглубоких водах. Он мог посвятить целый день нырянию, пока не выматывался до полного изнеможения.

Только в такие ночи он спал спокойно и без тревог, будто бы спуск в глубины возвращал его, пусть и ненадолго, в счастливые времена, когда единственной его заботой был поиск прекрасных жемчужин, чтобы обеспечить семью.

В это время его сын зорко следил за появлением акул и барракуд, как делал это и раньше, всегда с гарпуном в руках и острым мачете на поясе. Он был словно ангел-хранитель, понимающий, что этот беспомощный человек – всё, что осталось у него в жизни.

Часто молчаливый Лукас Кастаньо садился на другой конец лодки, занимаясь рыбалкой или дремотой, на вид совершенно безучастный к происходящему. Однако несложно было понять, что, несмотря на закрытые под старой изношенной соломенной шляпой глаза, он всегда был готов действовать при малейшей угрозе.

В долгие периоды отдыха Мигель Эредия предпочитал оставаться на борту «Жакаре», вдали от шума проституток и пьяниц. Он всегда был один – наедине с собой и мучительным повторением своих болезненных воспоминаний. Он не проявлял ни малейшего интереса к рому, азартным играм или женщинам, а лишь точил оружие или бережно хранил жемчужины, которые находил, в маленьком деревянном сундуке, вырезанном собственными руками с помощью небольшой ножички.

Это трогало до глубины души.

В противоположность ему, его сын слишком часто проявлял энтузиазм к игральным костям и женщинам. И хотя с женщинами ему неизменно везло, капризная Фортуна в играх часто отворачивалась от него, что, впрочем, его мало беспокоило. Ведь грабежи судов, принадлежащих Палате по торговле, приносили ему гораздо больше, чем он мог потратить, даже если ему не везло в игре.

Учитывая всё это, можно было бы сказать, что окружающая обстановка явно не способствовала правильному воспитанию подростка Себастьяна Эредии Матамороса. Однако, вопреки всем ожиданиям, юноша сумел сохранить удивительное равновесие между грязью и насилием мира, в котором он жил, и моральными принципами, привитыми ему в детстве.

Не имело значения, что тот, кто внушил ему эти принципы, первым их предал. Возможно, именно из-за боли, вызванной этой предательством, маргаритянин, вероятно подсознательно, решил сохранить эти принципы.

Лукас Кастаньо, который, без сомнения, лучше всех знал его на борту, был искренне убежден, что без постоянного присутствия отца мальчик давно бы превратился в одного из тех безродных, которые составляли разношерстный экипаж. Но крепкая связь с больным отцом была именно тем, что удерживало его от падения в бездну.

Жизнь этой странной общины продолжалась в своем, можно сказать, «нормальном» русле, пока всё не изменилось жарким утром летнего дня – в то время, как раз, когда обычно отправлялись на «зимние квартиры». Тогда дозорный на северном берегу пришел с тревожной новостью: лучшая из шлюпок пропала прошлой ночью.

Когда провели перекличку, быстро выяснилось, что, по-видимому, двое французских марсовых решили дезертировать.

Гастон и Нене Руссело, более известные на борту под прозвищем Марсельцы, были двумя братьями, совершенно не похожими друг на друга, но разделявшими неуемное пристрастие ко всякого рода стычкам.

Из каждых десяти ударов плети, которые Лукас Кастаньо вынужден был раздавать за последние годы, шесть приходились на спины одного из них. Тем не менее редко проходило время, чтобы они не нашли предлога для очередной шумной драки.

Как только Нене выпивал три стакана рома, он был способен пустить в ход кулаки даже против собственного брата – а может, лучше сказать, особенно против собственного брата. И самое неприятное заключалось в том, что, по какой-то загадочной причине, они всегда умудрялись вовлекать в свои разборки всех окружающих.