Читаем Пёсья матерь полностью

С тех пор, когда ставлю подпись, рядом делаю приписку: «сирота, отец умер». Для алиби. А когда после отъезда отца я пошла в банк за пенсией, то оделась в серое, повязала на рукав черную ленточку (для пущего подтверждения своего положения) и держала в руках банковскую книжку. В банке было три очереди, и я хорошо знала, в какое окошечко мне нужно стоять. Но я все равно встала посреди зала и громко спросила:

– Сиротам куда?

Каждое первое число месяца, когда я хожу получать пенсию, всегда надеваю что-то траурное на рукав или в петлицу, и всякий раз спрашиваю, где получать деньги сиротам. На всякий случай. И пусть себе улыбается этот чертов кассир, который меня обслуживает, господин Еррикиос. Он постоянно что-то говорит тайком девушке в соседнем окошке, я слышала, они обсуждают меня, ну и пусть этот господин Еррикиос дальше себе волочится за мной! На здоровье, у него к тому же глаза голубые. Но все-таки лучше мне бережно охранять свою пенсию.

Я даже зашла в офис к господину Маноларосу, якобы справиться о нашем Фанисе, он принял меня лично. К счастью, мой отец сдержал слово и не подал никаких признаков жизни. Я боялась, что он возьмет да и зайдет к Маноларосу.

Но мое беспокойство все равно никуда не делось. А если ему взбредет в голову снова объявиться? Я годами жила как пленница. До тех пор, пока прошлым летом мне в ассоциацию не пришел конверт, отправитель такой-то, священник. Я вскрыла письмо, внутри была вырезка из провинциальной газеты, рубрика «Некрологи».

Наш уважаемый муж, отец и так далее, Диомидис Арнокурис, умер в Агрии, провинция Арты и так далее. Жена Иоанна, дети такие-то. И рядом с другими его детьми было написано: Сотирис, Рубини, Феофанис.

По всей видимости, он во всем исповедался священнику.

Я не знала, как вести себя. Во-первых, конечно, я освободилась от кошмара. Только представь, и пенсию потерять, и прослыть обманщицей, которая незаконно жрет государственные деньги. Нашему Фанису я, конечно, не сказала ни слова. Поначалу хотела отправить открытку с соболезнованиями (я напечатала свои собственные открытки, на них каллиграфической вязью было выведено мое имя и род занятий), но потом задумалась, сиди-ка и не рыпайся, Рубини, времена сейчас хитрые, как бы внезапно не объявились новоиспеченные братцы и сестры и не заявили свои права на двушку. И мне хватило ума не отправить открытку. Ступай с миром, сказала я, ничего хорошего я от него не видела, разве что ужином угостил в таверне. Пусть земля ему будет пухом, подумала я.

Но что-то все равно съедало меня изнутри. Видишь ли, нравятся мне приключения, по крайней мере, в душе. И люблю я формальности. Мне так и не терпелось отправить свою открытку. Я их всегда отправляла с пожеланиями на Новый год нашему руководителю театра Константину Козилису и на именины его жены Евгении, она празднует в канун Рождества. Я отправляю ему открытку, потому что тогда в Бастионе его мать оставила нам на подоконнике орехи. Я делаю это, конечно, с определенными скрытыми мотивами, – может, как-нибудь он позовет меня к себе поработать. Ну, то есть мы уже работали вместе много лет назад, после событий в Политехнио. К сожалению, в коммунистическом произведении, но и это тоже работа. Тогда, помню, я осталась без места и сказала себе: пойду схожу, увидит меня этот коротышка Костис, вспомнит и даст мне роль, достойную моих высот. Я называю его коротышкой, потому что тогда в Бастионе, когда мы играли у Каналов рядом с его домом, он был совсем невысокого роста, большеголовый, я была выше его и постоянно била его по голове и колотила, а он наливал мне воду в трусы.

И я пошла, и мне на самом деле дали роль. Я играла мертвую коммунистку. Ну хоть мертвая, и то ладно, сказала я про себя. Но он взял меня не по старой дружбе. Он меня не узнал. Он увидел меня, посмотрел и бросил какому-то секретарю: это лицо мне подходит. Он не помнил меня. Ну что же, сказала я себе, тогда и я сделаю вид, что мы не знакомы. Когда у меня будет своя собственная труппа, там и посмотрим. Я лелеяла себя этой надеждой. А еще у меня были прочные основания полагать, что его ведущая артистка (его жена Евгения) завидовала мне. Она славится самыми красивыми глазами в столице, и я с этим абсолютно согласна, но она все равно мне завидовала, а я ей нет, чему завидовать? Это был лишь вопрос удачи. Не то чтобы я недооцениваю девушку, но все же, если бы и я родилась на двадцать пять лет позднее, если бы и меня наградили такими же глазами и таким талантом, тогда да, совсем другой разговор. Ко всему прочему, в чем-то я ее опережаю: я выступала в 1860 городах. А она только в одной-двух столицах. Ах, если бы и мне судьба предложила такие дары: я на ее месте, а она на моем, что может быть проще?