— Ну а если я скажу тебе, что изменился? Что обдумал кое-какие вещи, и что теперь охотнее всего бы желал отступить.

— Можете на меня рассчитывать, а то с некоторого времени я чувствовал себя словно ученик волшебника. Охотнее всего я бы вернулся к работе над своими микропроцессорами для потребностей медицины. На этом ведь тоже можно заработать.

— Я рад, что м думаем одинаково. Только пока что пускай это останется между нами. Нам следовать действовать крайне осторожно. SGC уже потратила на это кучу денег. У нас серьезные долги. Я уже не говорю о миллиардах недавнего кредита от Банко Ансельмиано…

— Следовательно…

— А кто-нибудь кроме тебя мог бы контролировать подготовительный этап?

— Исключено. Целость концепции у меня в голове, сотрудникам известны только лишь детали, головная схема имеется лишь в зашифрованных файлах в моем компьютере. Ну, и вы тоже когда-то получили дискетку…

— Я ее скопировал и, на всякий случай, уничтожил.

— Это хорошо. Тогда ожидаю инструкций.

— Пока что, Уго, мы должны потянуть время. Пускай появятся непредвиденные трудности в работе над прототипом, конструктивные ошибки. Я хочу, чтобы внедрение программы запаздывало. Пускай даже и до полугода. А если бы со мной что-то произошло…

— Вы чего-то опасаетесь?

— Все мы смертны, Уго. Так вот, если со мной что-нибудь случится, ты отправишься в Швейцарию, в Сион. А там отыщешь человека по имени Раймонд Пристль.



— И это обещание Кардуччи не исполнил, — говорю я Раймонду, в значительной мере уже уставший от беседы и придавленный множеством фактов.

— Возможно, он не мог. Возможно, он оказался в чем-то вроде домашнего ареста. Может, его шантажировали.

— Такое возможно. Чем больше я вспоминаю себя из тех дней, тем больше вижу, каким я был наивным…

Через пробитую пробку в плотине беспамятства вливаются очередные образы. Беседа с Липпи на яхте. Настроения Лили Уотсон. Неопределенное беспокойство Торрезе, которое я недооцениваю. Потом странная встреча в SGC… В полночь у себя в кабинете я застаю Розенкранца, Бьянки и Лили Уотсон. Изумленные моим прибытием, они оправдываются, будто бы дорабатывают мелочи завтрашнего открытия Festa d'Amore.

— Мне бы не хотелось участвовать в гран-параде, — говорю я им. — Что-то я паршиво себя чувствую.

— Но парад без Великого Сатаны будет полным провалом, — восклицают все хором.

Уступаю им.

— Ладно, ладно. Буду я Великим Сатаной. — Но про себя добавляю: Это уже в последний раз! Не могу же я давать им поводов для подозрений. Особенно сейчас, когда мой план кристаллизуется. Мне необходимо отодвинуть нынешних сотрудников от рычагов власти. Если все хорошо приготовить.

Под утро принимаю звонок от Заккарии. Он настаивает на встрече. Допытывается, все ли в порядке с программой.

— Синьор Амальфиани выложил очень большие деньги, — неоднократно повторяет он.

— Все будет в порядке, — успокаиваю я его. И задумываюсь над тем, а вдруг беспокойство мафиози — это нечто большее, чем интуиция.



— Тогда он хотел сделать точно то же, что делаю сейчас, — говорю я Пристлю. — Но был весьма неосторожен, не принял во внимание, что за ним следят на всех уровнях, а ближайшие сотрудники готовы нанять убийц. К тому же вам захотят приписать роль вдохновителя преступления.

— Потому-то я здесь и укрылся, — поясняет Раймонд. — Я прекрасно понимаю, что они меня разыскивают точно так же, как и тебя, Альдо.

— Я не Альдо, — восклицаю я. — И не желаю им быть. Но боюсь, что вместе с обретением памяти Гурбиани может подавить Деросси.

— Даже если, брат мой, это будет уже новый Гурбиани?…

— Новый или старый, ненавижу их обоих. Не будем себя обманывать, ведь это же каналья, которая повернулась к добру исключительно из трусости.

— Не подходи к этому столь эмоционально, — очень тепло говорит рыжий монах. — Ведь кто-то из нас — не трус.

— Например, вы!

Раймонд горько усмехается.

— Ты даже не знаешь, как часто я боюсь. Как прошу у Предвечного отца, чтобы тот отвел от меня боль и страдания, что приписаны мне в будущем. А Гурбинани… Вопреки кажущемуся, не следует судить его слишком сурово. Чем он отличался от других людей своего времени? Возможно, масштабом деятельности, предприимчивости, отсутствием ханжества. Прошли ведь те времена, когда ханжество считали дань порока, сложенную добродетели… Разве не следует видеть тебя, Альдо, в качестве наиболее представительного продукта этого мира. Порожденный по образу его и подобию. Ты — его последствие и его отчаяние.

Молчу, ибо тогда придется сказать, что оправдывая Гурбиани, тем самым он еще сильнее осуждает меня, Альфредо Деросси, прозванного "Il Cane" — праотца торжествующего зла, демиурга этого великолепного мира.

— Не терзай себя, брат мой, — угадывает мои мысли пророк. — Воистину говорю тебе: были и во стократ большие грешники, но пришли они к святости в Господе.

22. Время апокалипсиса

Солнце достигает зенита, пещера, освещаемая до сих пор через восточный выход, погружается во мрак, так что мы выходим на скальную полку, прищуривая глаза и поглощая чистый, будто хрусталь, воздух.