Марченко упал в кресло. В лексиконе генерала слово «ранимость» отсутствовало. Теперь он это чувство испытал. Его трясло. Он опасался самого худшего.

Глава 29

Роскошная оранжевая заря раскинулась над Москвой, и подкрашенный спирт в уличных термометрах опустился до отметки минус двадцать пять. Женщины спешили сойти с платформы первыми, нырнуть в метро, втиснуться в троллейбус или автобус. Бабушки с кошелками в руках и с ополоумевшими глазами. Затем чиновники, рабочие и просто отчаявшиеся люди: десятки тысяч таких, кто ежедневно приезжал в Москву из пригородов в поисках продовольствия или же ради мелкой перепродажи на черных рынках.

Немытые, заплеванные электрички с шумом подкатывали к платформам Белорусского вокзала каждые две-три минуты. Всякий раз Барсук видел множество людей с мрачными лицами, вываливающихся из поездов. И непременно удивлялся, как могло такое количество пассажиров уместиться в столь немногих вагонах.

Барсук частенько проходил мимо тех мест, где азербайджанцы занимались нелегальным игорным бизнесом, затем слушал объявления о прибытии поездов. Одинцово, Голицыно, Можайск… Каждый раз Барсук перебегал с одной платформы на другую в поисках тех резервистов, которые, как он понимал, могли бы сгодиться Марченко. Требовались такие молодые люди, что и в гражданской жизни сохраняли любовь к оружию и армейским порядкам и продолжали носить военную форму и знаки различия.

Пригородные электрички с этой точки зрения были для вербовщика бесполезны, Барсук встречал их лишь на всякий случай да от скуки. А по-настоящему он ожидал прибытия поездов дальнего следования, подкатывавших к перронам с получасовыми перерывами из западных городов, подобных Минску, Смоленску, Калининграду или Бресту. В каждом из них непременно находились демобилизованные. Два раза в год по всей стране сотни тысяч таких людей возвращались домой, а новые сотни тысяч призывников приходили на их место. Но приходило все меньше и меньше: в стране расцветал национализм, военная система дезорганизовалась, там и тут завязывались вооруженные конфликты. И все большее и большее число ребят старались уклониться от призыва. И знали, что их не смогут поймать.

Барсук легко определял демобилизованных парней. Это были ничему не удивляющиеся ребята, ошалевшие от долгого пути в переполненном вагоне и пробавлявшиеся напоследок всего лишь сигаретами и чаем. Их волосы еще не отросли до уровня предписанного модой, но уже вылезали за пределы, определенные уставом.

Барсук высматривал таких молодцов, выходящих из вагонов с вещевыми мешками, чемоданами «под кожу» или пластиковыми сумками. Походка у них была вразвалочку, воротники нараспах, поясные ремни свисали, деликатно выражаясь, примерно до паха.

Демобилизованные солдаты шагали мимо нищих попрошаек и сваленного в груды багажа на платформах, и Барсук уже знал, что может воспользоваться их растерянностью. Они не знали, что им дальше делать. Барсук безошибочно выделял в толпе таких людей и мгновенно «определял» каждого. Ему нужны были ребята, похожие на Михаила Петровича, шофера Полякова. Они приходили на военную службу в основном из колхозов и совхозов, и им с трудом давались армейская дисциплина и порядки. За два года солдатской муштровки у большинства появлялось ощущение какого-то смятения и неуверенности в том, как дальше устраивать жизнь. Эти для службы у Марченко не годились. Барсука гораздо больше интересовали такие, что вылетали, выпрыгивали из вагона с видом самоуверенным и даже вызывающим. Обычно они все еще носили свою камуфляжную форму и полосатые тельняшки, лихие береты или цигейковые шапки-ушанки, сдвинутые на затылок. Шинели и бушлаты в любой мороз они держали в руке, пока шли к метро или автобусу, чтобы насмерть сразить безразличных прохожих несметным числом мыслимых и немыслимых якобы наградных знаков на груди. Барсук с ходу мог определить степень их подготовки и физическую выносливость. Широкие плечи, искривленные ноги и легкость, с какой они несли свои пожитки, могли вполне дать представление и о тренированном теле и о мускулах. Барсук бегло изучал их блестящие глаза и грубые лица с первыми пробивающимися сквозь веснушчатую кожу усиками, а затем подходил к такому возможному кандидату с вопросом:

— Не хотите ли получить работу?

Одни сначала бросали подозрительные взгляды. Другие проявляли безразличие. Некоторые были измотаны дорогой или же полны скрытой не замеченной Барсуком нерешительности, чтобы их можно было соблазнить предложением.

— Я спросил: не хотите ли получить работу, товарищ?

— А что за работа? — отвечал один с вызывающим видом. Это тот самый тип, который был нужен Барсуку: ершистый, кому море по колено и с налетом самомнения. Его воспитывала улица, и, может быть, в детском доме он обретал первые уроки ненависти и зависти к другим, поскольку никогда ничего не имел. Потерянная душа, которой хотелось бы получить отеческую поддержку, потому что впереди не ждало ничего хорошего, кроме безработицы, галопирующих цен, поисков жилья.