Читаем Петербург - нуар полностью

Этот «период Реставрации» я, конечно, помнила. Там были иконы, картины какие-то… Иногда мебель появлялась. Я однажды даже помогала из шпона розочки для столика «маркетри» вырезать. Лепестки и листочки. Шпон разноцветный, это было как в кружке «Умелые руки»… по трафарету. Даже мне доверили. И отдельно приходил Линас и отливал ангелов бронзовых… Еще были старинные макеты музейные… рисунки… Я помню, там сидела девка, та, для которой Табачник стул принес, и раскрашивала акварелью прозрачно так — старинные гравюры… Они еще спорили, то ли Немков, то ли Немчинов говорил, что это надо пастелью, а она настаивала, что нет, только акварель, и раскрашивала прямо по альбому, у нее был альбом с такими же гравюрами, это были виды Санкт-Петербурга…

«Миш, но почему именно Кит? Остальных никого…»

«Потому что он был, типа, самостоятельный. Остальные все работали на определенных людей. И все это уходило далеко, куда-то в Грузию… не знаю точно. А у него появился вдруг свой клиент. Как раз здесь, в «Европе», он с ним встречался. Ну хрена ж теперь восстановишь, что там случилось. Ну вроде это были другие бабки. И соответственно, другие правила. Он что-то там закосячил, что-то ушло за кордон, и оказалось, что хорошие люди попали. На такие серьезные зеленые бабки. Я не в курсах толком, но история примерно такая… Да ведь когда его убили, ты уж и не жила с ним? Ты уж вся была в этом своем следующем… кто там был? Король Джаза?»

«Призрак Оперы… Был Призрак Оперы. Это уж навсегда».

Потом мы опять сидели внизу, в кафетерии, который теперь назывался «лоунж».

Опять болтали и вспоминали прошлое. Какое-то уже другое прошлое, то ли следующее, то ли предыдущее… До хуя, оказывается, накопилось этого прошлого.

Миша загрустил…

«Ты не меняешься… Аня, почему ты не меняешься?»

«Да я менялась в середине. В тридцать, в тридцать пять. А после сорока опять как-то похудела… Это старость. Конец цветущести».

«Старость твоя похожа на юность. Ноги вон опять как макаронины стали. И лицо точно такое, как тогда. Давай, поедем со мной… Мне там одиноко…»

«Эй, не богарть зет джойнт, френд, пыхнул, передай товарищу… Я зато желание придумала: хочу на крышу Малегота. Как тогда. Помнишь, мы летом любили туда выходить ночью… С крыши мастёры можно было легко перелезть…»

«Ну, это хуйня-желание. Даже не интересно, там щас, наверное, кровельщики работают. И скользко. Да запросто».

«Нет, не запросто. В Малегот сейчас вообще не пройти. Там суперохранная система».

«МНЕ не пройти? Ты шутишь?»

Последняя перед отъездом Мишина должность называлась «младший администратор Малого государственного оперного театра» — того самого, который в народе называли Малегот — чуть искаженная аббревиатура.

Теперь театр назывался Михайловский.

«Там теперь вообще карточная система входа. Электронные карточки. Еще и разного вида. Одним можно ходить в одни места, другим — в другие, большинству можно ходить не всюду. Есть карточка «вездеход», по ней можно всюду ходить. В общем, если ты всемогущ, выведи меня на нашу крышу, такая моя мечта. Выведешь на крышу — поеду с тобой в Лондон».

«Легко, Аня, легко! Хочешь на крышу — выйдем на крышу, будет тебе Призрак Оперы, споем: "Я сам себе и солнце и луна… inside your mind!"»

Я даже не верила, что это возможно.

Но вот же — мы стоим на ТОЙ самой крыше.

Вошли в театр как зрители. И прямо в пальто нырнули куда-то, в потайную дверцу, он открыл карточкой, попали на потайную лестницу и долго шли по ней, и потом спрятались в какую-то потайную комнатку. Нужно было ждать, пока кончится спектакль и все уйдут.

Все было сложно. Там, в театре, были еще и бабушки-билетерши — бдительные, но были еще и охранники с электрошокерами.

Театр при новом директоре по степени охраны напоминал военный завод времен совка. Бакалейщиков оказался реальный герой. Он где-то надыбал карточку «вездеход».

А про потайные дверцы и комнатки он помнил.

«Как ты помнишь? Столько лет…»

«Вообще-то я рассеянный стал».

«Это от травы».

«Ну да, и вот и Света так говорила. А чего-то вот типа ненужное, наоборот, помню».

«На хер ты куришь траву с утра…»

В потайной комнатке пока сидели, опять вспомнили эту малооперную жизнь.

Я-то была питерская, и Миша Бакалейщиков тоже.

А вся компания художников — из когда-то, сто лет назад, приехавших и поступивших на «худпост» в Театральный.

Они все были друзья еще по общаге.

Немков, Немцов и Немчинов были уралосибирские люди, а Табачник и Пасечник — западноукраинские.

Хотя Немчинов был казанский татарин. Это вспомнил Миша.

Почему он так все помнит? Он же курит траву с утра…

Потом мы пошли по тайной лесенке дальше и вышли на крышу.

Как тогда. Только тогда обычно было лето и белая ночь.

Зимой как-то и в голову не приходило по крышам лазить.

Зимой мы были на крыше впервые.

Ветра не было.

Холода не было.

«А хули; почти плюс два сегодня…»

Не было завораживающей красоты Петербурга.

Не было гиперборейского льда.

Кругом лило, хлюпало, чавкало…

На площади лежали ошметки черного снега.

«Осторожнее, Аня, не поскользнись…»