Читаем Петербург - нуар полностью

Мы плакали. Говорили, что мы в седьмом классе. Говорили: дяиньки, мы больше не будем…

Нас не били. На первый раз объяснили, что каждый, желающий чем бы то ни было торговать на Невском, должен договориться с корсарами и отстегивать. Все просто. На Невском уже работали музыканты. И художники толкали какие-то маски и керамику.

И все отстегивали корсарам, а корсары отстегивали… опять же не ментам, а бери выше — прямо гэбухе. Все, что вокруг валюты и заграницы, — это была вотчина гэбухи, а не ментов. Хотя и ментам, конечно, тоже…

Как только начинались туристы — начиналась бурная жизнь Невского.

А когда туристов не было — оставались финские строительные рабочие.

Но мы были маленькие школьницы и по-любому нас тогда пощадили и, взяв слово, что на Невский мы больше с музычкой носа не кажем, отпустили. Вышвырнули, как котят.

Вид у нас был такой невзрослый — мы были какие-то худые и недоразвитые.

Но я очень хотела в эту жизнь. Я успела влюбиться в одного из парней, который держал меня на шиворот, провожая туда и обратно.

То ли Правая Рука Феки. То ли Левая Рука…

И я стала туда приходить. Меня выгоняли. Именно когда Фека появлялся. Он был известный садист. Но ни хуя не педофил.

Он действительно любил избивать девиц. Но за девиц у него канали только настоящие такие Блондинки, с сиськами, задницами…

Такие русские Барби. С длинными белыми волосами… Такие Барби-Бабы.

А я тогда была тощая и длинная, ну вот как сейчас. Черная, стриженая.

По-любому неформат, именно для него.

А другим корсарам я вполне нравилась.

Или просто этот цирк вокруг меня нравился.

Их как-то забавляло, что он мне не разрешает приходить в «Ольстер».

И особенно я подружилась с барменом.

Я ж там вечно сидела за баром и пила кофе с коньяком.

Потом меня и гонять перестали. Даже при Феке.

Я сидела тихонько и глядела на них. И слушала музычку.

Ну и конешно, как в кино, знала наизусть весь репертуар тамошней группы.

В один прекрасный день я окончательно осмелела и залупилась.

Я чо-то влезла, — они играли в карты!

А я влезла и сказала, что хочу сыграть.

С Фекой один на один. В очко.

Это я так выябывалась перед тем парнем, в которого была влюблена.

А я ему была точно до пизды. Но он смеялся над ситуацией вместе со всеми.

Фека сказал: «Давай сыграем. Но если ты проиграешь, мы тебя заберем сегодня с собой. И тогда уж поиграем как следует».

По городу ходили слухи, что одну девушку они вывезли куда-то на пустырь и там облили бензином и сожгли… Но это, может, были и слухи, а то, что их рабочие телки вечно ходили поломанные-переломанные и в больницу попадали, это были не слухи.

Все это я знала. Уже лет с пятнадцати.

И могла бы не залупаться.

Но меня, в общем, было уже не остановить.

Тот кофе с кониной, наверное, так действовал.

Я, конешно, проиграла.

И тогда наш Капитан Флинт сказал: «Ты очень смелая девочка. Вот щас мы проверим, до какой степени ты смелая. Не хочешь, чтобы мы тебя забрали с собой? Есть вариант: сейчас эта смелая девочка положит свои ручки на стол и мы потушим об них сигаретки. Если девочка при этом не заорет, мы ее отпустим домой. А если заорет — возьмем с собой».

Там было, кроме него, семеро корсаров, и каждый, конешно, приложил свою сигаретку на секунду. Только на секунду. Но никто не отказался у них были свои правила.

А потом Капитан сказал: «А теперь я вам покажу, как надо тушить сигаретки…» — приложил и продержал, ну, мне показалось сто лет. Наверное, минуту. Но я так и не закричала, настроилась молчать, как партизан…

Вот этот шрам, круглый большой, от Капитановой сигаретки всегда виден, а те другие семь — они маленькие и бледные…

Ну, в общем, я не закричала. И Фека сказал, что я могу катиться на все четыре стороны… Раз я такая «действительно храбрая девочка».

У меня зубы стучали, но еще хватило сил понтить, я сказала, что посижу немного — выпью кофейку…

И еще хватило сил дойти до женского туалета.

А там девки начали мне кричать: «Поссы на руки, быстро поссы!»

И сами начали мне прикладывать к рукам обоссанные салфетки.

Но тут началась такая боль, что я завыла и на пол упала.

И тут прямо туда, в женский туалет, прибежал бармен, схватил меня в охапку, выволок на улицу и отвез к себе домой.

Дома у него жила мама — Лариса Михална.

Вот это, конешно, нетипично — ни для настоящих корсаров, ни для настоящих просто уголовников.

«Мать родная», та самая, которую «не забуду», куда-то из темы настоящего корсара или уголовника теряется.

Ну, как и из русской классики.

А вот у этой нашей питерской Болотной Мафии — как ни странно, почти у всех были родители. Там ведь было много евреев и полуевреев. Из приезжих — много армян. Все такие не военные, а, скорее, торговые народы.

Русские мальчики были вообще из интеллигентных семей. Валютчицы тоже как-то все с мамами оказались… Парикмахерши, медсестры, учительницы, продавщицы, такие мамы были у них…

Да, этот бармен — это и был Миша Бакалейщиков.

Я две недели тогда прожила у них, и Лариса Михална меня лечила. Мазала какими-то мазями специальными. Моя-то мама была на даче. И вообще мало что замечала, у нее был очередной роман в это время.