Читаем Петербург - нуар полностью

Мы уже давно привыкли, что, выйдя элементарно заплатить за свет на Миллионную, натыкаешься на атлантов, которые держат небо.

Пойдешь прямо — упрешься в Эрмитаж.

Налево — дворы Капеллы.

Направо Казанский собор…

«А зачем тебе Исаакиевский? Ссы тут!»

Мой спутник Леха Саксофон окончательно осознал «щасте жить на центру и тусить на районе».

И сочинил эту радостную песню.

Теперь мы громко пели ее на пустой площади.

«Давай, Леха, крути. Скрути сразу парочку, хорошо же тут, Пушкин ручкой машет… мы ему пяточку оставим… лучшему поэту — лучшую пяточку!»

Мы уже сидели на скамейке и глядели на Пушкина.

Бомжи, которые собираются в сквере под памятником Достоевскому, на Достоевской называются «достоевцы», а те, что под Пушкиным, на Пушкинской — «пушкинцы». А тут у нас вообще никого… полпятого, время-то детское — и никого.

Золотой Треугольник. Здесь никогда ничего не происходит…

Два года назад прямо у «Европы» грабанули английского консула, и с тех пор — тихо. На крышу Малегота[2] должен выходить каждую ночь Призрак Оперы и кричать, как муэдзин: «В Золотом Треугольнике все спокойно!»

Хотя именно на этой крыше с одним моим приятелем в прошедшую зиму что-то произошло…

Это был Миша Бакалейщиков — Человек Из Прошлого…

Человек Из Прошлого должен приезжать в Город Своей Юности, искать Прошлое… Это нормальный ход для пижона.

Я ему даже завидую. Он навеки вернулся в Маленький Зеленый Городок Своего Детства. В зеленый от плесени городок своего детства…

Однажды он спас меня. Мне было пятнадцать.

Мы тогда впервые вышли на Невский — заработать.

Три семиклассницы. У Сони была скрипка У Мани — кларнет.

А у меня — губная гармошка. И черная шляпа для денег. А кругом — глухая советская власть. Мы успели простоять там минуты четыре. А потом нас взяли под руки и повели… нет, не менты. Люди Феки. Менты никого не трогали…

Пока люди Феки не давали им отмашку.

Люди Феки — хорошо звучит, да?

Это как «люди Флинта». В «Острове сокровищ» Джон Сильвер спрашивает: «Где люди Флинта?»

И потом, именно еще, в «Бригантине»:

Мы все это пели в пионерском возрасте, «Бригантина» — это было очень важно.

В Флибустьерском Дальнем Синем Море она поднимала паруса.

И как-то это соединилось с Алыми Парусами.

Так назывались всякие кафе.

Клубы молодежного досуга.

Пионерские отряды.

«Алые Паруса». Или «Бригантина». Или «Романтика». Такая вот была наша романтика…

А потом как-то вдруг оказалось, что Флибустьерское Море вовсе не дальнее — оно раскинулось прямо у нас, на берегах Невы.

И все Люди Флинта оказались здесь.

Приплыли на Алых Парусах. Или прямо тут выросли. Из тины и сырости…

Они вызывали у подростков восторг и трепет.

Люди Феки — это было очень круто.

Корсары, бля. Корсары, бля. Корсары.

Нам казалось, что они противостоят власти.

Что они — не хуже диссидентов, борцы и герои.

На самом деле, не знаю, как на Москве, а тут, в Питере, их отношения с властью были именно такие, как у настоящих корсаров.

Власть давно уже кормилась с их разбоя.

В Питере вся ментура была прикормлена.

Саша Башлачев когда-то сочинил такую метафору про нас и Запад:

Волками были вот эти наши корсары.

Вошью, наверное, можно назвать тогдашнюю гэбуху.

Которая охотилась не за реальными преступниками, а за сраной богемой.

Вполне вшивенькое занятие — ловить поэтов. Ну и за косячок тогда давали десятку…

А Волки… это не были привычные уголовники.

Это был наш Молодой Капитализм.

Наше Начинающее Бутлегерство.

В нашем Северном Старом Чикаго.

Фарцовщики одевали народ.

Валютчицы учили камасутре.

Цеховики осваивали производство.

Где-нибудь в недрах Купчина простые советские люди лили саксонский фарфор пятнадцатого века Даже то, что фарфор был изобретен в шестнадцатом, их не останавливало.

Ну, понятное дело, любые поэты этому Подводному Царству были ни хуя не нужны.

А вот художникам и музыкантам — иногда находилась работа.

Кто-то должен был рисовать все эти трафареты, эскизы — в общем, дизайнерство. А музыканты обслуживали досуг.

Жизнь корсара проста: в море бой, а на берегу вечный праздник.

То есть кабак с музоном и телками.

Так что, если художники обслуживали цеховое производство, то есть Морской Бой, то на долю музыкантов приходилось обслуживание Вечного Праздника.

Много народу работало по кабакам. И я пела в кабаке с шестнадцати…

Именно тогда, в те годы, можно было все. Потому что ничего было нельзя. И законы ни хуя не работали. Я стала петь через полтора года после того выхода на Невский… Тогда корсары нас взяли под белы руки и повели. И привели в «Ольстер», там у Феки был порт приписки. Там сидели все люди Флинта каждый вечер.