Читаем Песнь меча полностью

Несколько раз они делали привал, пока Эрп разведывал дальнейший путь — за изгибом реки, крутым спуском в долину или пустынным холмом могла скрываться засада. Но до самого Дорнох-Ферта[79] и пределов Сатерленда было пустынно и удивительно тихо для земли, которую разрывала война. Кое-где виднелись сожженные дома и убитый скот, но нигде не было следов воинов, живых или мертвых, или женщин и детей у разгромленных поселений; наверное, они скрылись в диких лесах.

— Здесь была битва, но, кажется, она закончилась, — сказал Эрп на третий день пути, сидя с Бьярни около лошадей и обедая пресными лепешками.

К тому времени они стали находить трупы — тела своих соратников и разукрашенного народа, распростертые среди вереска или у переправы через реку и лошади шарахались от них, выпучив глаза и похрапывая.

Вскоре, на верхушке горного кряжа, они увидели лагерь ярла Сигурда, знакомое скопление торфяных хижин и корабельных навесов, местами — следы пожара, а дальше — сероватые отблески залива и холмистые горы на юге. Теперь они ехали по полю боя, усеянному воронами и чернобокими чайками[80], которые взлетали прямо из-под копыт их коней; повсюду чувствовался запах смерти.

Но когда Торштен приложил огромный резной воловий рог ко рту и подал длинный гулкий сигнал, на него ответили из лагеря, и два зова разнеслись эхом по берегу.

— Хоть кто-то живой, — крикнул Торштен своим людям, когда они подъезжали к воротам. Множество людей в темном вышло им навстречу.

Что бы здесь ни произошло, могучие воины ярла смогли выжить и, кажется, не запятнали своей чести.

Но самому ярлу это не удалось.

Сигурд с Оркни лежал на своем плаще из медвежьей шкуры; его нос, словно нос корабля, был устремлен к полосатому сукну — навесу с собственного корабля, служившему крышей торфяной хижины, которую воины построили, когда четыре дня назад лихорадка убила их вождя, и тонкие кровяные нити, несущие смерть, поползли от небольшой раны над коленом вверх, к самому сердцу. Его богатырский меч лежал рядом с ним, и у входа в хижину, на древке копья висела отрубленная, лохматая и уже чернеющая голова пиктского вождя, с огромным волчьим клыком, торчащим изо рта, которому повелитель Сатерленда и был обязан своим прозвищем — Мелбригда Волчий клык.

Внутри хижины стоял Гутторм, в браслетах оркнейского ярла, украшенных извивающимися драконами, и тяжелым янтарным, великоватым ему кольцом на пальце правой руки.

— Это была славная битва, — сказал он в ответ на мрачные расспросы Торштена. — Думаю, пожаров в этих местах больше не будет. По крайней мере, какое-то время. Отец вернулся из боя с головой Волчьего клыка, за волосы привязанной к седлу. Рана на его ноге тогда казалась царапиной.

Он посмотрел на лохматый трофей на древке копья и ухмыльнулся:

— Наверняка скажут, что отрубленная голова Мелбригды укусила его, и рана воспалилась из-за попавшего туда яда.

— Может быть, может быть. Тут часто рассказывают странные истории о смерти героев. — И Торштен сочувственно положил руку на твердое плечо юноши.

Жители Оркни уже готовили высокий погребальный костер для ярла Сигурда — из сучьев, собранных в дремучих лесах острова, древесины и веток старой сосны, в которую много лет назад ударила молния. Костер разложили там, где земля возвышалась над проливом, чтобы курган, возведенный на этом месте, стал знаком для плывущих мимо кораблей.

В бледных сумерках позднего лета они вынесли своего вождя из хижины и отнесли к костру; за ними следовала вся дружина, а Гутторм поддерживал голову и плечи вождя, как и подобает сыну. Перед ними несли сосновые факелы, и легкий бриз с моря колыхал их дымное пламя, а позади шли все остальные воины, кроме тех, что остались на страже.

В ту ночь на небе не было луны, только размытое свечение в проплывающих облаках, а шумные волны глухо ударялись о берег.

Они положили его тело, завернутое в плащ из медвежьей шкуры, на вершину костра, а голову Мелбригды — у его ног. Двум жертвенным быкам перерезали горло, содрали с них шкуры, покрытые жиром, и разложили вокруг костра, оставив мясо для погребального пиршества (оно слишком дорого ценилось, чтобы безрассудно отдавать его огню).

Затем Гутторм, с факелом в одной руке и мечом почившего вождя в другой, взошел на костер, положил клинок рядом с хозяином и, спрыгнув вниз, глубоко воткнул в основание костра истекающий смолой факел.

Раздался оглушительный крик, и факелы воинов полетели на хворост и ветки. Огонь красной нитью пронесся по всему костру, вспыхнул языками пламени, склонившимися под порывами морского ветра. Не было женщин, чтобы оплакать покойного. Это будет позже, у очагов, далеко на севере. А пока воины запели неторопливую печальную погребальную песнь — они стояли вокруг костра, опершись на свои копья. И отсвет пламени покрыл золотистыми чешуйками волны прилива.