Читаем Пейзанизм полностью

   То есть, читаешь о деяниях Владимира Святого и вспоминаешь: "был многократно порот розгами за неуважительность". Или там житие какой-нибудь блаженной Евдокии -- княжны-инокини из Полоцкой ветви рюриковичей, и помни: "порота розгами по воскресным дням благочестия ради". А воспитанный человек после порки, кривясь от боли в полосатой спине, низко кланяется, благодарит, ручку с плёткой целует. Мономах, к примеру, очень благостен был. Обязательно давал к ручке приложиться. Сыну своему Мстиславу, позднее прозванному Великим.

   Аналогичный обычай был у амазонских индейцев во времена существования там государства иезуитов. Выпороли -- поблагодари и облобызай.

   Получается, что мы народ садистов-мазохистов. Нельзя тысячу лет что-то делать и не научиться получать от этого удовольствие. Иначе - массовое сумасшествие. И для тех "кто делает", и для тех "кого делают". И ты, Ванюха, собирался весь этот мир принять как свой? Рассосаться и ассимилироваться? В этом во всем? Возлюбить и слиться?

   Чудны дела твои, господи. А дела людей твоих -- еще чуднее.

   Потом Ноготок продемонстрировал пару ударов чисто воспитательного свойства. Один - просто по ляжкам. А вот второй -- в место соединения ягодиц и бёдер. Там такой... интересный рельеф. И традиционно нежная кожа. Пример очень эффективным оказался. Светана снова вскинулась, дёрнулась и... описалась. Прямо на столе.

   Я уж думал командовать "отбой", но Ноготок исполнил еще два "кусочка берёзовой каши" - на пару пальцев выше и ниже от этого "палкотворного источника". И объяснил:

  -- Теперь не присядет. Пару дней. Потом -- повторить. Раза три-четыре.

  -- Зачем?

  -- Для памяти. Одно дело -- наказание, другое -- поучение. Наказание -- во след, поучение -- наперёд.

   Сухомлинские средневековые. Песталоцци свято-русские. Хотя... надо бы глянуть в "Поучение" Мономаха. Там вроде бы тоже что-то есть. Что-то такое... кнутобойно-педагогическое. Или не у Мономаха, а в "Изборнике"? А, вспомнил:

   "Казни сына своего от юности его, и покоит тя на старость твою и даст красоту души твоей; и не ослабляй, бия младенца: аще бо жезлом биеши его, не умрет, но здравие будет. Ты бо, бия его по телу, а душу его избавляеши от смерти... Любя же сына своего, учащай ему раны, да последи о нем возвеселишися, казни сына своего измлада и порадуешься о нем в мужестве... Не смейся к нему, игры творя: в мале бо ся ослабиши - велице поболиши [пострадаешь] скорбя... И не дашь ему власти во юности, но сокруши ему ребра, донележе растет, и, ожесточав, не повинет ти ся и будет ти досажени, и болезнь души, и тщета домови, погибель имению, и укоризна от сусед, и посмех пред враги, пред властию платеж, и досада зла".

   Хорошо сказано: "сокруши ему ребра", а то будет "досада зла" и "пред властию платеж".

   Но детей в этом педагогическом пособии рекомендовано бить не розгой, а "жезлом". Это дубье какое-то? Или какая-то железяка? Ладно, своих детей у меня тут пока нет. Разве что Ольбега? "и не ослабляй, бия младенца". Как-то не хочется. Пусть уж Аким сам внука своего этим дубьём...

   Разные люди разное важнейшим в делах моих полагают. Иным милее всего победы воинские. Поражения врагов наших, пределы Русской земли раздвинутые. Другие более мирными делам моим радуются -- новым городам поставленным, путям проторенным. Иные славословят за церкви православной укрепление и устроение.

   Однако сие все не мною сотворено, но по слову моему. Сотворено людьми моими. Мною собранными, обученными, на дела сии поднятыми. А были бы не обучены, то и слова мои шумом пустым остались бы.

   Как людей учить -- сие забота велика есть. Дитя поротое, битое хоть розгой, хоть рукой -- честным мужем стать не может. Поступая в делах своих от страха наказания телесного, может ли сей отрок юный понять страх от совести своей? Дух честной не растёт из задницы, плетью полосованной. Честь в душу не вбивать надобно, уподобляя её затычке в бочке, а выращивать, подобно дереву из семени. Добрые "садовники" надобны.

   Вот и полагаю я, что главное дело моё -- что сыскал таких "садовников", что дал им "делянки", что сумел "сады" эти сберечь и приумножить. А не было бы сего -- и все остальное не случилось бы.

   Только вытащил у Светаны из зубов свою портянку -- вся промокла от слюней, теперь сушить надо -- как пошёл текст с подвыванием.

  -- Чарджи, миленький, помоги подняться.

   Мда. Надумала овечка у волка сочувствия просить. А холопка -- у инала. Чарджи ласково улыбнулся, погладил её по лицу и сообщил;

  -- Жрать давай, дура. Быстро. А то я еще добавлю.

   Все. Нет сочувствия -- незачем плакаться. Тут еще и Николашка открытой ладонью по ягодичкам хлопнул. По раскрасневшимся в полоску. Баба, умываясь слезами и взвизгивая при каждом движении, слетела со стола как ракета. Вся одежда мгновенно упала по фигуре. Побежала. Скособоченная. Простоявший все это время в дверях с заинтересованно-доброжелательным видом Хотен, ущипнул пробегавшую мимо бабу за задницу. Она снова взвыла, а он попался мне на глаза. Ну-ка иди сюда, кухарь-медосборщик. Представитель древнейшей профессии. Но не женской.