Читаем Para Bellum полностью

– Пушкина я знаю, – ехидно сообщила девушка.

– Я на это надеялся, – так же серьёзно продолжил режиссёр. – Но кто бы мне сказал, что племя младое, незнакомое и обо мне, грешном, что-то слышало…

– У нас очень много спорят о вашем «Грозном», – сообщила Ленка.

– У вас?

– В ИФЛИ. Многие говорят, что вы оправдываете тирана.

Сергей Михайлович бросил быстрый взгляд на Сталина. Тот с интересом прислушивался к беседе.

– Видите ли, барышня, чтобы судить об Иване Четвёртом, надо принимать во внимание и его трагическую ситуацию, и политический расклад сил, и историческую прогрессивность реформ государя…

– Вы слово в слово повторяете наших умников.

– А что вы думаете о Грозном? – спросил Иосиф Виссарионович.

– Мне его жалко, – выпалила девчонка, – когда он сидит на троне, такой маленький, ножки в воздухе болтаются. А вокруг все эти… вороны чёрные. Так бы и поубивала всех!

Эйзенштейн иронически улыбнулся.

– Ну вот, Лизонька, – обратился он к красавице, – а ты твердишь, будто у меня кино интеллектуальное, холодное. Ума много, а чувств нет.

А Сталин тихо проговорил:

– Спасибо, девочка.

И тут же перевёл прищуренные глаза на режиссёра.

– Так что у вас с сердцем, Сергей Михайлович? Только честно. Вам ещё доснимать «Грозного». Не знаю, будет ли эта штука посильнее, чем «Фауст» Гёте, но вы нужны народу.

– Думаю, главная причина – болезненная фантазия, – улыбнулся Эйзенштейн, массируя под пиджаком грудь. – Всеволод пробовался у меня на роль Пимена, так вжился в образ восьмидесятитрёхлетнего старца, что свалился с настоящим инфарктом.

Вождь не сводил глаз с лица режиссёра. Этот взгляд действовал сильнее любых понуканий, и Эйзенштейн, преодолевая нежелание сообщать о неприятном для него случае, продолжил:

– Десять лет назад, проездом в Голливуд, я побывал в Берлине. Вы, возможно, помните, Иосиф Виссарионович, меня тогда приглашали с лекциями и с «Потёмкиным» в Париж и к немцам.

Сталин кивнул.

– Встречали и опекали нас с Александровым Фейхтвангер и Пабст. Григорий был очень занят в посольстве, – саркастически подчеркнул режиссёр, – а ко мне и Пабсту в небольшом ресторанчике Лион подвёл хорошо одетого, респектабельного господина. Я всегда считал, что выражение «Впиться в кого-то глазами» – проявление дурного вкуса некоторых литераторов. Но тот незнакомец именно впился тяжёлым, давящим взглядом. Так продолжалось минуты две-три. Потом он схватил со стола салфетку и стал писать на ней… Моим почерком.

Ни Вильгельм, ни Лион никогда не видели моих рукописей. При всей своей самовлюблённости, не могу представить, чтобы почерк Эйзенштейна был широко известен среди берлинцев.

После этого трюка мужчина через Фейхтвангера попросил у меня автограф. Я расписался. Изучив закорючки, этот человек сказал: «Берегитесь разрыва сердца». И показал в сплетении букв С и Э сердце, расколотое трещиной…

Многие называют меня неплохим рисовальщиком.

– Да, – громко подтвердила Лиза. – Пикассо и Сальвадор Дали, не сговариваясь, заявили, что Эйзен – лучший рисовальщик двадцатого века.

Сергей Михайлович улыбнулся женщине и продолжил:

– Я три раза менял роспись. И во всяком новом варианте сам же находил мотив breaking heart. Я много думал об этом случае. Возможно, сам себе внушил болезнь.

– А кто был тот… предсказатель, не удалось узнать? – спросил Иосиф Виссарионович. При всей сдержанности вождя было очень заметно, что рассказ Эйзенштейна его взволновал.

– Его звали Хануссен. Он был в то время очень модным в Берлине. Позже стал личным предсказателем Гитлера. Фейхтвангер собирал материал для книги о нём и привёл познакомиться с автором нашумевшего «Потёмкина».

Никто из присутствующих не мог тогда знать, что Сергей Михайлович Эйзенштейн умрёт в 1948 году от третьего инфаркта. У режиссёра было очень крепкое сердце, и чтобы разорвать его, нужно было потрудиться. До этого Сталин приказал уничтожить вторую серию «Ивана Грозного». Чтобы никто никогда не увидел то, что сумел разглядеть в душе вождя всех трудящихся великий художник. Естественно, кинорежиссёра «критиковали», вернее, беззастенчиво травили. Но арестовать Эйзенштейна и стереть его в лагерную пыль Сталин не позволил. На похоронах будут присутствовать и Сева – Всеволод Илларионович Пудовкин, и Лиза – Елизавета Михайловна Смирнова, верная подруга Пудовкина на протяжении многих лет.

Оркестр в соседней комнате заиграл мелодию, напоминающую «Цыганочку», но в джазовой обработке. Ленка помимо воли задвигалась в ритме. Услышав музыку, Сталин слегка поморщился, но тут же обратился к Маркову:

– Потанцуйте, молодежь, а то мы утомили девочку страшными историями. Только выпейте на брудершафт. При мне.

Официант тут же подал два бокала.

– А как это, на брудершафт? – спросила Леночка.

Сталин иронически смотрел на Маркова.

– Выпивают вино вот так, – Сергей продел свою руку под руку девушки. – Потом целуются.

Девушка послушно осушила бокал. К счастью, подали красное сухое. Генерал с ужасом подумал, что стало бы с его юной дамой, если бы по прихоти Хозяина ей пришлось выцедить граммов сто пятьдесят коньяка. Марков смущённо наклонился к студентке. Та подставила щёку.