В этот же день отец Иосиф крестил Бекета, и с этого дня он стал послушником Иоасафом, но поскольку многим было трудно произнести это имя, то чаще его стали звать проще: Асафом. Игумен объявил, что сам будет его духовником. Он взялся учить его славянской грамоте, и Бекет-Иоасаф вскоре сам стал читать церковные книги и приохотился к ремеслу переписчика. Это тоже поставило его в особое положение в обители: послушники все были неграмотны, а из монахов умели читать и писать лишь несколько человек. О будущем пострижении в иноки отец Иосиф не заговаривал и, когда новый послушник спросил его об этом, ответил так:

– Сам думай. Можно и в миру Богу служить, хотя, по-моему, нет житья лучше иноческого.

Чем больше Иоасаф узнавал своего духовного отца, тем больше тот восхищал его. В Орде таких людей не было. Монашеская жизнь должна была быть, по мысли отца Иосифа, непрерывным восхождением к Богу, но инок, считал он, не должен слишком удаляться от мира. «Ворота в мир, – говорил он, – открытыми держать надо. Народ-то, на образ иноческий глядя, лучше станет». Главным в монашеской жизни игумен считал молитву и труд. «В руках работа, в устах молитва» – было его любимым присловьем.

Монастырь при нем стал обширным хозяйством: в нем были столярная и бондарная мастерские, мастерская по плетению лаптей, яблоневый сад, который монахи называли «раем», пасека, а за стенами – поля. Все, что производилось, выращивалось, собиралось, то или выгодно продавалось, или копилось на «черный день». Отец Иосиф лично управлял всеми хозяйственными делами, и монастырь при нем богател. Когда его упрекали в стяжательстве, он обыкновенно отвечал:

– Стяжаю, чтобы расточить, а у кого нет ничего, тому и расточать нечего будет.

И действительно: в голодные годы обитель открывала свои закрома и монастырь кормил полкняжества. Деньги тоже не лежали у него мертвым богатством: на них отцу Иосифу удалось выкупить многих людей из ордынского плена. К пустынножительству он относился с недоверием и, хотя и не отрицал его, говорил так:

– В пустыню идут Бога услышать. А как услышал – не таи: иди к людям и расскажи, что услышал.

От странников, подолгу живших в обители, Иоасаф узнал, что в других монастырях живут и молятся по-другому. Особенно взволновал его разговор с одним паломником, о котором говорили, что он побывал на святой горе Афон. Странника этого прозвали в монастыре сухопьяным за странность речей и пронзительный, будто испытывающий человека, взгляд. Как-то раз он пилил с этим сухопьяным дрова и, когда во время короткого отдыха прочитал вслух молитву, тот сказал ему:

– Неправильно молишься.

– Почему ж неправильно?

– Другая молитва есть: внутренняя. Иноки на Афоне так молятся. Внешняя молитва как лист – осенью завянет и упадет. А внутренняя молитва есть плод.

– А как сотворить такую молитву?

– А вот как. Поутру как проснешься, сядь на лавку и ум свой из головы опусти в сердце. В сердце его и держи, вниз наклонясь, и повторяй мысленно: «Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя». И до тех пор повторяй пока боль в груди не почувствуешь. Ты той боли не бойся – за ней свет придет, и свет тот от Бога. Понял?

– Нет, не понял. Что значит, ум из головы в сердце опустить? Разве ум не всегда в голове?

– Сам я это чувствую, а вот объяснить не могу. Но по-другому скажу: когда Господь наш Иисус Христос был на Фавор-горе, то преобразился весь и светом чудным просиял. И мы не богатства умножать должны, а свет тот стяжать.

Разговор этот Иоасаф пересказал потом игумену и спросил, знает ли он о внутренней молитве.

– Знаю, – ответил отец Иосиф. – Что ж… Они так молятся, мы по-иному. Главное-то – за что молиться. Мы ведь не только себе, всей земле нашей у Бога милости просим, чтобы избавил нас Бог от владычества агарян. И труды наши тоже для нее, для земли. Храм построить, сад насадить, голодного накормить – все это дела, угодные Господу. А какая молитва лучше – не нам судить.

Игумен помолчал, а потом спросил:

– Скажи, Асаф, Андрей по-прежнему смотрит на тебя со злобой?

– Да, ата. Я каждый день молюсь о смягчении его сердца, но он по-прежнему ненавидит меня.

– Ему трудно, Асаф. Он не может простить тех… Ты же для него один из тех.

– Что же мне делать, ата?

– Ничего. Бог завязал, Бог же и развяжет.

И действительно – скоро развязалось.

5