Читаем Отцы полностью

Когда навестивший приятеля Пауль Папке, театрально жестикулируя, стал уверять, что постановка «Риенци» не удалась, ибо из-за отсутствия Карла статисты, изображавшие войско в третьем акте, с опозданием вышли на сцену, и режиссер Еленко по этому поводу рвал и метал, — Брентен едва удержался, чтобы не расхохотаться. Он не понимал, как мог он когда-либо находить удовольствие в обществе этого пустомели!

Проводив Папке, Карл стал вспоминать прежние разговоры с ним. В один из первых дней работы Карла в театре, когда статисты уже были одеты для выхода на сцену, Папке сказал ему: «Ступай, Карл, на колосники и посмотри, как женщина может погубить хорошего человека». Ставили «Кармен». И в самом деле, что бы ни шло на сцене: «Сельская честь», «Паяцы», «Отелло» — всюду мужчины гибли из-за женщин. А оперы со счастливым концом, такие, как «Нюрнбергские мейстерзингеры» или «Виндзорские кумушки», Папке, называл «халтурой», да еще «фальшивой халтурой», которую и смотреть не стоит, — они, мол, ничему не научат.

Раньше только худосочные статисты, пробовавшие перед поднятием занавеса голоса и выводившие «ми-ми-ми», будто каждому из них предстояло исполнить труднейшую арию, хотя все назначение их заключалось в том, чтобы «заполнить сцену», казались Карлу кривляками, самовлюбленными ничтожествами; теперь таким же кривлякой и ничтожеством показался ему вдруг и сам Пауль Папке, главный инспектор костюмерной статистов, вполне серьезно считавший себя первым лицом в театре.

Нет, Карл Брентен решил покончить со всем этим театральным пустозвонством и больше времени посвящать жене и детям. Скоро ему стукнет тридцать, пора уже, думалось ему, оглянуться на себя, остепениться. Годы праздных забав миновали. Какая же это жизнь в вечной ссоре и сваре? Иначе зачем было, собственно говоря, и жениться? Нет, этому пора положить конец — надо начать новую жизнь.

Ночью, когда Карл чувствовал себя смелее и не так стыдился вновь пробудившейся в нем нежности к жене, он рассказывал ей о своих новых планах и обещал стать другим человеком. Она принимала доказательства его любви, но недоверчиво улыбалась, хотя делала вид, что верит его словам.

4

Пока Брентен болел, он рисовал себе свою будущую жизнь в самых радужных красках; но вот он выздоровел, и все пошло по-старому. Ибо, как говорит известная пословица, у больного одно на уме, у здорового — другое. Он по-прежнему дружил с Паулем Папке, по-прежнему работал помощником костюмера в театре. Страх перед скукой семейной жизни снова толкнул его в объятия веселых собутыльников, и вскоре он по-прежнему с головой ушел в дела ферейна «Майский цветок». Когда тот или другой из членов ферейна уверял его, что рождественский или другой какой-нибудь бал удался на славу, что он прирожденный организатор и блестяще справляется со своей задачей, Карл чувствовал себя на седьмом небе.

Так вскоре жизнь его снова пошла по старой, проторенной дорожке. Но вдруг на семью обрушилась беда.

Маленький Вальтер после обеда ежедневно отправлялся к бабушке. Там его всегда ждал тот или иной сюрприз: конфетка, которая извлекалась из пестрой коробочки, спрятанной в ящике, или — что было еще лучше — стакан карамельного пива с сахаром. Если помешать сахар, то сразу подымется светло-коричневая пена, и тут уж не зевай, пей скорей, а то пиво побежит через край. Любил он ходить с бабушкой за покупками: она всегда рассказывала ему о знакомых, которые попадались им навстречу и с которыми она иногда останавливалась поболтать.

— Господина Пинлендера надо пожалеть, мальчик, — говорила бабушка. — Его жена уже много месяцев лежит в больнице. Она тяжело больна. Болезнь ее всю скрутила, и никто не знает, что это такое. Вот бедному Пинлендеру и приходится самому везде хлопотать: убирать квартиру, торговать в лавке, стряпать. А ведь у него на руках еще маленькая Элли; ты ее знаешь: ей нет еще и трех лет. И за ней надо присмотреть. До чего же его жалко, господина Пинлендера. Честный, трудолюбивый человек.

Когда Вальтер слушал бабушку, ему тоже становилось ужасно жалко Пинлендера, у которого была лавка колониальных товаров и который каждое воскресенье дарил ему пакетик леденцов; малыш теперь совсем по-другому смотрел на лавочника.

Когда навстречу бабушке и внуку попадался угольщик Виттенбринк, бабушка Хардекопф так холодно и часто высокомерно отвечала на его поклон, что это даже маленькому Вальтеру бросалось в глаза. Лицо и руки этого высокого, широкоплечего человека почти всегда были отчаянно выпачканы. Он снимал шапку перед бабушкой Хардекопф и добродушно улыбался. Белые зубы его блестели, а толстые губы были неестественно красны. Иной раз он бывал пьян, и тогда ему непременно хотелось заговорить с бабушкой. Она же грубо и очень свысока обрывала его.

— Дорогая фрау Хардекопф, я… я в самом деле опять… опять хватил немного лишнего!

— Свинья! — сквозь зубы бросала фрау Хардекопф и проходила мимо.

Вальтер как-то спросил бабушку, почему она так сердится на угольщика.