Читаем Отцы полностью

Старуха неохотно удалилась, продолжая что-то бормотать, а Брентен дрожащими руками отпер письменный стол. По обе стороны его было по три маленьких ящика, а в середине один большой. Ожидая самых невероятных сюрпризов, Брентен осторожно вытащил один из ящиков. В нем лежали бумаги, фотографии, пилюли, иголки — ничего существенного. В остальных тоже не оказалось ничего ценного. Внимание Брентена привлекла китайская шкатулка, разрисованная золотыми драконами. В ней лежал голубовато-серый порошок: Карл понюхал — никакого запаха. «Не перец ли?» — подумал он, послюнявил указательный палец, обмакнул в порошок и лизнул. Никакого вкуса. Нет, не перец. Он поставил шкатулку назад, стал рыться в остальных ящиках, но ценной находки, на которую он все еще надеялся, так и не оказалось. Наконец Карл решил, что он дома на досуге предпримет более основательные поиски.

Немалых трудов ему стоило втащить письменный стол к себе в квартиру. К счастью, помог сосед Боллерс, но после всех хлопот и возни надо было, конечно, для поддержания сил пропустить пару-другую кружек пива.

Вернувшись из пивной заметно навеселе, Карл снова взялся за розыски. Каждая бумажка, фотография, коробка были тщательнейшим образом обследованы. Вокруг стояла вся семья: жена, Вальтер и Эдмонд Хардекопф. Все, что проходило через руки Карла, подвергалось вторичной проверке Фридой.

— Здесь что такое? — спросила она, указывая на открытую китайскую шкатулку.

— Понятия не имею, — проворчал он. — Ни вкуса, ни запаха.

В одном из боковых ящиков они нашли старую деревянную коробку с разными бумагами; это были письма и заметки давно умершего Адольфа Беккера, счета, какие-то планы, чертежи и прочее.

— Придет же в голову хранить такое среди всего этого хлама! — воскликнула Фрида, читавшая какую-то записку.

— Что хранить? — быстро спросил Карл, надеясь, что наконец-то найдено нечто стоящее.

— Здесь сказано, — вероятно, Дора сама это и писала, — что в китайской шкатулке хранится пепел ее возлюбленного Адольфа.

У Карла Брентена вся кровь отхлынула от лица и глаза чуть не выскочили из орбит; он пошатнулся, ухватился за письменный стол. Его вдруг стошнило, и он захрипел, как умирающий…

Четыре дня пролежал он в постели, проклиная свою покойную сестру Дору и оставленное ему «наследство», которое в первый же день выкинули из дома. Письменный стол забрал Густав Штюрк: он решил его отремонтировать и продать.

3

Болезнь, приковавшая Карла к постели, оказала на него самое благотворное действие. Впервые за восемь лет брачной жизни он несколько дней подряд провел дома. Все это время, если не считать двух-трех случайных посетителей, он находился в обществе жены, сына и маленького Эдмонда. Фрида недолго думая бросила работу на фабрике и нежно ухаживала за больным мужем. Тараканы, прежде служившие поводом для бесконечных упреков и ссор, — однажды Брентен даже выудил таракана из супа, — исчезли. Фрида вывела отвратительных насекомых керосином: квартира сверкала чистотой; Фрида хозяйничала не покладая рук. Больному подавались его любимые кушанья, малейшее его желание выполнялось беспрекословно. Заботливый уход, вкусная еда возымели свое действие. Карл блаженствовал; он начинал понимать, что мирная семейная жизнь и домашний уют имеют свою прелесть — стоит лишь устранить досадные мелочи.

Вальтер уже второй год ходил в школу. Брентен впервые стал проверять заданные сыну уроки, и ему доставляло удовольствие слушать, как малыш читает вслух; Карл рассказывал ему о большом городе Кельне, о Рейне и Бельгии, о Брюсселе и Генте и, главное, о Париже, куда его когда-то так влекло.

Пока Вальтер был в школе, Эдмонд кувыркался на постели Брентена, который так полюбил малыша, что к немалому испугу Фриды выразил желание обзавестись еще одним «карапузом».

Вообще Карл, присмотревшись в эти дни к жене, пришел к выводу, что она вовсе не лишена женского обаяния, как он всегда внушал себе. Он даже открыл в ее облике что-то трогательное, свежее, девичье, что выгодно отличало Фриду от всех известных ему женщин. Свершилось невероятное: после восьми лет брака Карл Брентен снова влюбился в собственную жену. Теперь он хотел быть нежным и внимательным, но это плохо ему удавалось: он стыдился, боялся показаться смешным. Однако Фрида почувствовала перемену — то, чего не могли выразить слова, выдавали взгляды. Она стала обращать больше внимания на свою внешность, старалась принарядиться, причесаться к лицу; она была весела и мила, попросила у матери швейную машину «Зингер» и с давно забытым усердием перешивала из старых тряпок костюмчики для обоих мальчиков, переделывала свои блузки, штопала чулки, а однажды — деньги ей дала взаймы мать — купила себе недорогой пестрый капотик, от которого вся квартира стала как-то светлее и уютнее и в котором она казалась мужу еще милей и краше. Он читал ей вслух газету: о зверском убийстве с ограблением, совершенном в пригородном поезде между Бланкенезе и Альтоной молодым парнем из хорошей семьи; о страшном землетрясении в Мессине, на острове Сицилия.