Весной 1714 года маркграф пожелал вступить со своей возлюбленной в морганатический брак, дабы укрепить их связь. Однако Эберхардина-Луиза отказалась от этой затеи, ибо до нее дошли слухи о забавах Карла-Вильгельма с певичками из придворной капеллы. Она хотела, чтобы маркграф обеспечил ее и детей. Поскольку она уже владела поместьем Ванген, Карл-Вильгельм в ноябре 1714 года передал их внебрачной дочери имение Хоэнветтерсбах. Молодые певички оказались более соблазнительными, нежели уже порядком поднадоевшая Эберхардина-Луиза, и любовники расстались. Эберхардина-Луиза в 1715 году вышла замуж за вдовца, от которого родила еще нескольких детей. Разрыв не повлиял на отношение Карла-Вильгельма к своей внебрачной дочери Каролине-Луизе. Когда ей исполнилось девять лет, отец отправил ее для обучения в пансионат Лозанны, как это было принято в семье маркграфа.

Деловая хватка фаворитки

Вильгельмина в первую очередь деятельно занялась устройством дел членов своей семьи. При дворе появились сначала ее сестры, из которых Генриэтта вышла замуж за Иошуа-Альбрехта фон Болдвина, вице-председателя военного совета, а Элеонора — за Давида-Натаниэля фон Зиттмана, полковника, тайного советника и оберфогта. Не были обойдены и братья графини. Старший, Фридрих-Вильгельм, искусный дипломат, стремительно одолел высоченную служебную лестницу от камер-юнкера до премьер-министра и получил от герцога в качестве лена поместье Хильдесхайм. Иоганн-Фридрих был назначен обершталмейстером, а Карл-Людвиг получил чин генерал-майора.

На преображение нищей дворянки в шикарную первую даму герцогства требовались немалые деньги, и графиня всеми доступными женщине средствами выбивала их из ошалевшего от любви Эберхарда-Людвига, который ни в чем не мог отказать ей. Ландтаг стойко держался недопущения повышения налогов — и без того каждый житель Вюртемберга, будь то глубокий старик или младенец в деревянной люльке, должен был отдавать в казну десять гульденов. Пришлось учредить откровенную торговлю должностями, причем зачастую исключительно с целью продажи создавались самые нелепые посты. В 1700 году герцог ввел в государстве грегорианский календарь, и кто-то немедленно перенял выдумку пруссаков — продавать календари с содержанием, рассказывающим любопытные вещи для жадных к познанию людей. Тут же появились календари генеалогические, астрономические, религиозные и всякие другие — для их издания и продажи надлежало купить лицензию на этот вид деятельности.

Во время своего правления герцог придерживался ограниченной формы абсолютистского правления, т. е. все важные решения по любым вопросам выносились только с его согласия и за его подписью. Близость Вильгельмины к правителю позволяла ей оказывать влияние на принятие этих решений, продажу должностей или пожалование привилегий. С другой стороны, к ней шли на поклон многочисленные просители, не имевшие возможности попасть на аудиенцию к герцогу.

Она участвовала в заседаниях Тайного совета и с самого начала была назначена членом конференцминистериума, высшего органа управления Вюртемберга, созданного в 1717 году. Тем немногим храбрецам, которые указывали ему на неподобающую даме роль в этом органе, герцог ссылался на то, что Людовик ХIV проводил совещания с министрами в присутствии мадам де Ментенон. Историки установили, что Эберхард-Людвиг иной раз не принимал решения, пока не посоветуется с Вильгельминой. Ее секретарь Криппендорф впоследствии рассказывал, что она особенно интересовалась управлением и внешней политикой. Считается, что именно графиня была движущей силой некоторых финансовых и управленческих реформ и каждодневно несколько часов посвящала изучению государственных документов. Граф фон Зекендорф, посланник императора при прусском дворе, утверждал, что Вильгельмина в разговоре с ним весьма разумно излагала ему причины, по которым Вюртемберг не мог открыто выступать против Франции в Войне за испанское наследство. В то же время в 1711 году она потребовала от французского короля 1 миллион ливров за посреднические услуги, хотя историки предполагают, что это было частью двойной дипломатической игры, ибо такая невероятная величина суммы вынуждала Францию признаться в неискренности желания заключить подобный союз.