Читаем От отца полностью

Хватит ее кормить, она и так толстая. При таком весе у нее будет больное сердце и проблемы с ногами. Твоя мать – еврейка, значит, ты тоже еврейка. Она его приворожила. Надя, он два раза не пришел в загс. И как она после этого вообще за него вышла? Ты как мальчишка, никакой женственности. Кто возьмет тебя замуж? Как ты моешь пол? За такое мытье муж тебя будет на пинках носить. И не надо лить слез, «из жалости я должен быть суровым» ©. Хотя разве ты хоть что-то читаешь? У тебя узкий лоб. У всех умных людей лбы высокие.

И мои тетушки выскакивают, сменяя друг друга, как изображения в лентикулярной печати. Лебедь, рак, щука. Что же ты за сука? Раз, два, три. Выйди и замри.

Впрочем, все прощено. Да и кто сказал, что я лучше? И я пользуюсь правом рассказчика, чтобы, написав, поместить в ящик «отработано». Думаю, больше с этим уже ничего не сделаешь.

Семен Петрович делал вид, что смотрит в окно. Сноха Света, пришедшая проверить, жив он или нет, вытирала пыль и озадаченно на него поглядывала. Да вот, не помер пока. На самом деле никуда он не смотрел. Что там увидишь? В этой маленькой, когда-то уютной «трешке» он живет уже пятьдесят лет; дали его отцу от завода как ветерану войны и труда, а отец уступил им, сам остался в однокомнатной, где раньше жила его бездетная сестра. Сюда Семен Петрович привез из роддома сына, отсюда похоронил жену, да и его скоро тоже вынесут, вот и все события. Хотя нет, не все. Это был 1980-й, год Олимпийских игр. Жена с сыном уехали отдыхать на Яровое под Славгородом, он звонил им из Барнаула каждый день, обещал приехать на выходные, но так и не приехал. В Москве гремела, выстреливала и переливалась невиданным фейерверком Олимпиада (звезды тоже тают, тают, хламиду надела, потная вся, и кто только надоумил ее поставить, Пугачеву эту, а Высоцкого жалко, настоящий был мужик, не импортный, наших кровей, знал, о чем пел), у Семена Петровича фейерверк был свой; маленькая бенгальская свеча, обреченная на раннюю смерть, тоненькая стальная проволока с нанесенной на нее горючей смесью; и эта смесь вдруг рванула, как бутыль самогона с раздувшейся от чрезмерного брожения резиновой перчаткой. Нина работала дворником: летом мела пыльный асфальт, красила белым бордюры, зимой расчищала дороги от снежных завалов, сбивала с подъездного козырька сосульки, осенью сгребала опавшие желтые листья в маленькие кучки, подгоняла тачку и безжалостно отправляла золото осени на помойку. Весной же собирала в тележку грязный рыхлый подтаявший снег, бугристый лед с черными прожилками и увозила за гаражи. Там, за этими железными коробами, в которых стояли чужие «Запорожцы», «Жигули» и иногда даже «Волги», Семен Петрович, не понимая, что делает, первый раз ее поцеловал. Остро пахло молодой майской зеленью, на Нине был синий рабочий халат и красный платок. А в июле, когда жена с сыном уехали, он любил ее прямо на этой супружеской кровати, где сейчас лежит. Хорошую мебель делали в Советском Союзе. А все Сталин, великую страну создал. Неужели кому-то непонятно?

Света принесла большую кружку с коричневой трещиной около ручки. Пытались заменить на новую, но он не дал. И так слишком много всего меняется, пусть хоть кружка остается. Чая ровно половина, чтобы не расплескать, да и больше он не выпьет. Светка – девка что надо, простоватая, правда, и с норовом, но это даже к лучшему, а иначе неинтересно. Лидия, жена его, хоть и хорошая была женщина, и он ее уважал, но не то, без сладости внутренней. Вот он и искал. А нашел только Нину, да и ту не удержал. Она забеременела, а он семью бросать отказался из принципа: мол, поставила перед фактом, теперь как хочешь. Эх, да чего там. Был бы верующий, покаялся, а так только себе под нос губошлепить и остается. Семен Петрович перевернулся на бок, оперся на локоть, потом на ладонь, медленно сел на кровати, неуверенно спустил на пол ноги, зачем-то нашарил тапочки и потянулся за чаем.