Читаем От отца полностью

Алексей постоял около здания почты по улице Соола (Соляная, если по-русски). Вроде похоже немного на их дома, но не такое всё, неродное. И красиво, а за душу не берет, не тянет. Здесь из дерева почти ничего, даже вторых этажей деревянных не встретишь, больше кирпичные, каменные. И крыши другие, есть и заостренные, а есть на заграничный манер с плоским верхом, черепичные. Ну это там, где бомбежками не тронуто, конечно. Проверил «ТТ», закинул на плечо ремень «мосинки». Сопротивленцев не так много, но еще встречаются, так что без оружия никак. Решил дойти до речки. Хоть и чужая, но рядом с ней больше себя дома чувствуешь, спокойнее.

Воду Алексей любил с детства, всякую: в ведре, в бочке, в колонке, в бане, из-под крана, в луже, в колодце, в озере. Особенно любил речную. Ему казалось, что это не просто вода, а кто-то живой и важный. И чем воды больше, чем громче от нее шум, тем она значительнее, тем сильнее ее характер. Так дед говорил. Дед Алексея родился и жил в Чемале. Сам алтаец, он женился на русской девушке, чья семья переехала в Горный из Смоленской волости Бийского уезда во второй половине девятнадцатого века. Когда Алексей приезжал в гости, дед часто водил его по горам и рассказывал про Катунь, реку-госпожу, хозяйку, даже глаза ее – две небольшие заводи – показывал. Учил ее слушать, разговаривать с ней, подарки дарить. Женщина любая подаркам рада, а такой попробуй угоди. Эмайыги другого толка. Нежная и тихая, она скорее похожа на Обь или Касмалу. Река-мать, не иначе. И пусть она не его, пусть он здесь чужой и уже наубивал ее сынов, она мудрая, она поймет. Он ведь не по своей воле, у него приказ. Прощения он у нее пойдет просить, вот что. И может быть, отпустит его изнутри. Вынесет вода смертный пепел из его сердца, заврачует, окропит переломанную память, замоет кровь, укроет успокоением. И тогда он точно сможет дождаться и садовых цветов, и стука калитки, и веселых глаз Ритатухи, и ее, Люсиного, теплого смеха и горячего, близкого ночного дыхания.

Ильмар напрягся и стал прицеливаться. Главное – не промахнуться. И тогда можно будет уйти через черный ход, потом на улицу Калеви, немного попетлять – и до штаба. «Маузер» лучше здесь оставить, в тряпки завернуть и в щель между вывороченными половицами, а ночью забрать. Форму СС он снял, привлекать внимание больше нечем. Да если бы не 1944-й, может, и не было бы его здесь вообще. Когда в 1941-м набирали в местную полицию, отчитывавшуюся перед немецкой комендатурой, он не пошел. Каждый своим делом заниматься должен. При немцах вроде бы все наладилось: они с отцом продолжали пилить и обтесывать, когда поступали заказы. Если заказов не было, Ильмар вместе с младшим братом подрабатывали грузчиками. Так и жили. А в начале 1945-го с приходом советчины жизни опять не стало. Закрыли все лавочки и мастерские, запретили частную торговлю, разогнали фермеров. А взамен ничего, только расстрел. Нужда и железо ломает, не то что человека.

Боковым зрением Ильмар увидел его, когда указательный палец вот-вот должен был взвести ударник. Он отделился от осыпающейся ошметками серой краски чердачной стены и медленно пошел вперед. Еще четверть секунды назад Ильмар думал, что это его собственная тень. Так и не выстрелив, он выпустил «маузер» и резко обернулся. Это был советский солдат. Совсем молодой, моложе Ильмара. Выпачканные землей сапоги, штаны галифе с грязными разводами, рваная гимнастерка зелено-коричневого цвета со стоячим воротником и желтовато-золочеными пуговицами. Слева на груди под пробитой пулями тканью два кровавых пятна. Затянутые мутной белой пленкой остановившиеся мертвые глаза. Но идет прямо на него. Синие губы плотно сжаты, углы подергиваются и нерешительно ползут вверх. Ильмар заводит руку назад, нащупывает «маузер». Давай, не подведи! Курок, затвор, выстрел. Пуля ударяется обо что-то твердое и рикошетит Ильмару в левое подреберье. Больно, трудно дышать. Хорошо, пусть мертвый, но не бронзовый же он. Не падать! Курок, затвор, выстрел, удар. Вторая пуля входит повыше первой. «Маузер» падает на пол. Не стрелок ты больше, Ильмар. Дышать уже не получается. Откуда-то врываются странные русские слова: «Всякое дыхание да хвалит Господа… Смертию смерть поправ…» Почему он не останавливается? Нет, нет, тибла, уходи. Не надо на меня падать. Видишь, я уже такой же, как и ты, раненый, та…

Ильмар лежит на грязном чердачном полу. Мутные глаза заволокло белесым страхом. Рот широко раскрыт. Туда попадают дождевые капли, отделяющиеся от простреливающих израненную крышу потоков.

Мне дождь приносит разлуку. Так уже случилось восемь лет назад. Ночью я приехала от мужчины. Засыпала под грозу с ливнем и не знала, что делать с подступающим со всех сторон счастьем. Не надо было ничего делать. Обошлось. Вот и сейчас он льет, а я уже знаю – не надо ничего делать. Обойдется.