Читаем Освенцим полностью

Нечеловеческая жестокость капо была отличительной чертой Освенцима с самого начала, так что кошмарный опыт этих новичков не был из ряда вон выходящим случаем для лагеря. Но культура (если такое слово вообще можно использовать применительно к Освенциму!) этого места, тем не менее, в результате прибытия словаков претерпела некоторые изменения в двух основных вопросах.

Первое изменение: теперь в лагерь принимали женщин; до этого момента Освенцим был исключительно мужским учреждением. Однако прибытие женщин не имело ни малейшего «цивилизующего» эффекта на тех, кто руководил лагерем, даже наоборот, как свидетельствует Сильвия Весела. Она прибыла в Освенцим вскоре после Отто Прессбургера, в доставившем ее транспорте было несколько сотен женщин и один мужчина – еврейский доктор, которому словацкое руководство разрешило сопровождать женщин. «Когда мы прибыли в Освенцим, нас пинками выгнали на платформу, – говорит Сильвия Весела, – и эсэсовский офицер начал орать на нашего доктора: почему это он единственный мужчина в партии прибывших. Тот ответил на превосходном немецком: «Я доктор, и я назначен сюда решением еврейского совета. Моя роль – сопровождать эшелон, и мне сказали, что потом я смогу вернуться назад в Словакию». Тогда эсэсовский офицер вытащил пистолет и застрелил его. Просто застрелил, на моих глазах. Только за то, что тот был единственным мужчиной среди множества женщин. Это стало для меня первым потрясением».

Затем женщин из Словакии отвели в Освенцим І, главный лагерь. «Мы увидели высокие бараки и ворота, – говорит Сильвия Весела. – На воротах было написано: Arbeit macht frei – “Труд делает свободным”. Поэтому мы решили, что нас привезли сюда работать». В главном лагере было освобождено и подготовлено несколько блоков для женщин, им приказали снять одежду и на нее сложить все еще не сданные ценности. «Несмотря на то, что немцы так нас ненавидели, они без колебаний брали нашу одежду, туфли и украшения. Объясните мне это! – недоумевала Сильвия. – Меня всегда мучил этот вопрос: почему же они тогда не чувствовали отвращения к нашим вещам?!»

Женщины сидели голые, с бритыми головами, и тут в комнату вошел эсэсовский офицер и приказал пятерым из них идти в кабинет доктора. «Он хотел осмотреть еврейских женщин, – говорит Сильвия, – и убедиться, действительно ли они девственницы. Еще он хотел узнать, чистые ли еврейские женщины. Осмотр удивил их, но в неприятном для них смысле. Они не могли поверить, что мы были такие чистые. Мало того, более 90 процентов из нас были девственницами. Ведь мы были религиозны. И ни одна незамужняя девушка просто не позволила бы мужчине притронуться к себе до свадьбы. Но во время осмотра доктора дефлорировали всех с помощью пальцев. Это сделали, чтобы еще раз унизить. Моя подруга из религиозной семьи сказала: “Я хотела сохранить свою невинность для будущего мужа, а потеряла ее таким образом!”»

Какими бы ужасными ни были впечатления Отто Прессбургера и Сильвии Веселы от первых часов пребывания в лагере, они не подозревали, что дальше им предстоит увидеть то, что представляло квинтэссенцию порядков в Освенциме. Самая позорная процедура, связанная с Освенцимом, начиналась только сейчас – первоначальный отбор. Это было второе из двух важных изменений в лагере, произошедшее в результате прибытия словацких евреев. Периодически сортировку некоторых приходящих эшелонов проводили и раньше, еще в конце апреля, но систематического отбора как такового не существовало до 4 июля 1942 года, когда прибыл первый транспорт из Словакии. Эсэсовцы сразу разделили прибывших на тех, кто способен к работе и будет принят в лагерь, и тех, кто непригоден к работе и кого сразу убьют в газовых камерах. Только теперь, спустя два года после того как в лагерь поступили первые заключенные, начальство Освенцима начало процесс сортировки новых заключенных, ставший приметой беспредельности бесчеловечного террора, творившегося в этом месте.

Ева Вотавова прибыла в одном из первых эшелонов, подлежащих сортировке, вместе с отцом и матерью. Эта партия депортированных из Словакии была смешанной и состояла из стариков, детей и таких, как Ева, молодых и здоровых: «Мы прибыли на станцию, нас построили рядами по пять человек. И тут началась мучительная сцена. Молодых отделяли от стариков и детей. Отца отогнали от нас с матерью. С того момента я больше ничего о нем не слышала. Таким я и увидела его в последний раз: перепуганным, несчастным, отчаявшимся».