Я понял: сегодня или никогда. Гонка перешла в решающую фазу. На этот раз я вернулся на поляну и после того, как разжег костер, оставил всех сидеть у огня. Я трудился весь вечер, свет угасал. Я начал вслух разговаривать с самим собой. «Я Давид, я Давид», — твердил я, словно мантру. Из лагеря доносился запах жареной рыбы, брюхо урчало, но я заглушал его жалобу: «Я Давид, я Давид». Стемнело настолько, что я почти ничего не видел, кусочки неба в просветах между деревьями окрасились розовым золотом. Но я не сдавался. Словно инстинкт заставлял меня вновь и вновь подбирать камень и запускать его снова. Стебель, на котором держался кокос, почти совсем перетерся, при каждом попадании этот гладкий зеленый шар отчаянно раскачивался. Те же ночные твари, которые таились в тенях горы Монте-Кристо, пробудились и следили за мной из темноты сверкающими, словно драгоценные камни, глазами, но я их не боялся. Они станут свидетелями моего торжества, толпой зрителей, приветствующих тот миг, когда я завоюю олимпийское золото.

Наконец я понял, что пора остановиться. Я уже толком и собственную руку разглядеть не мог. Почти не глядя, я выпустил последний снаряд и повернулся, чтобы идти обратно в лагерь.

Страшный грохот раздался у меня за спиной. Я снова чуть из собственной шкуры не выпрыгнул. Подумал — это чертов полярный медведь пришел-таки за мной. Хотелось бежать без оглядки, но я заставил себя обернуться, — и вот он, на мягкой подстилке из коры, которую я так заботливо ему приготовил, лежит и переливается в последних лучах солнца, точно сокровища из пиратского сундука, блестящий зеленый шар.

Победа! Я опустился на колени, словно перед святыней, и погладил шар рукой. Такой гладкий, холодный и как будто не из этого мира. Я мог взять свой острый камень и прямо на месте разбить кокос, но у меня были на него другие планы. Очень бережно я поднял его с земли.

Я вошел в лагерь с зеленым кокосом — я нес его обеими руками, словно младенца, — и глазам моим предстало чудовищное зрелище. При свете костра весь клуб «Завтрак» собрался у подножия любимой пальмы Себа. Все дружно хлопали в ладоши, орали «Лоам-Лоам-Лоам», точно как в тот день, когда он «задавал мне ритм» во время Забега в Осни. Не «Себ», заметьте. «Лоам».

Лоам меж тем добрался до самой вершины, рука его тянулась к волосатому стеблю кокоса. Миг — и он сорвет орех.

В отчаянии я заорал. Первое, что на ум пришло:

— Смотрите!

Все обернулись. Себ тоже обернулся и потерял равновесие. Его рука скользнула по ореху, тот легонько закачался, словно колокол на ветру, дразня Себа, который беспомощно съехал вниз и стукнулся оземь. Только Гил дождался его падения и помог Себу подняться, все остальные сразу кинулись ко мне. И вот я снова в центре внимания, несу орех к очагу. Весь клуб «Завтрак» почтительно опустился на колени, как незадолго до того и я сам.

— Как ты ухитрился его достать?

— Ну ничего себе!

— Тяжелый?

— Ты залез на дерево?

— Можно его прямо сейчас вскрыть?

— Рано еще, — ответил я на последний вопрос.

Я оглядел членов клуба «Завтрак» — взволнованных, нетерпеливо ждущих. Они словно бы уже чувствовали во рту сладость сока со вкусом «Баунти».

Знаете, как это бывает: покупаешь новую игру, диск в целлофановой упаковке, ты ее сто лет ждал, может, копил деньги, подаренные и на Рождество, и на день рождения, и наконец тебе ее доставили, и ты ее не сразу открываешь. Знаете такое? Я читал, это называется «отсроченное удовлетворение». И я собирался чертовски долго тянуть с этим самым удовлетворением.

— Отныне все изменится! — провозгласил я. — Я переезжаю в Бикини-Боттом и кокос забираю с собой.

Я оглядел подсвеченные пламенем испуганные лица. Папочка уходит, бросает деток. Я был доволен такой реакцией. Мне как раз нужно было внушить им страх.

Я взял головешку из костра и пошел в дюны в построенный за эти дни дом. Там я снял с высоко прибитой полки оранжевый-это-новый-черный самописец и не слишком нежно опустил его на пол. На его место я положил зеленый кокос и рядом головешку. Пламя головешки было похоже на свет лампад в церкви, гладкая блестящая зеленая поверхность ореха казалась почти стеклянной, я даже видел в нем свое отражение — сильно искаженное и все же узнаваемое. До чего ж этот орех был красив. С какой стати ломать его и делиться со всеми?

Он — мой.

Диск шестой

Человек-ракета

Элтон Джон, Берни Топин (1972)

32

Дивная мини-юбка