Повисло долгое молчание. Время тянулось, я слышал, как остальные на пляже спокойно и весело болтают, вскрывая последние баночки колы и последние пакетики с чипсами и солеными крендельками в полной уверенности, что на ужин будет горячая еда. Я подумал: «Это все благодаря мне». И только тут заметил, что Ральф так и не приступил к делу.

Его рука, зажавшая кривое лезвие, ходуном ходила над волосатым брюхом козла. Я присмотрелся к Ральфу и с изумлением увидел, как у него на лбу проступают «мои» морщины, вай-фай. Ральф Тюрк чуть не плакал.

— Линкольн! — пробормотал он. — Я не могу. Не заставляй меня, Линкольн, пожалуйста!

Куда подевался уверенный тон уличного громилы, которым Ральф разговаривал обычно? Сленг исчез, осталась лишь отчаянная, искренняя мольба. Я почувствовал, как в сердце шевельнулась жестокая радость. Припомнился день, когда Ральф подсунул мне слабительное, как по ноге текло дерьмо, жидкое, словно моча, как весь день брюхо сводило судорогой. А теперь мой черед. Я мог заставить Ральфа выпотрошить козла, довести его до слез и рвоты, окончательно сокрушить. Но был и другой способ взять над ним верх.

— Ступай, слабак, — сказал я. И, решив, что не хуже его могу пользоваться эпитетами: — Жопорукий! Я сам разберусь.

Я смотрел ему в спину, когда он полз обратно к клубу «Завтрак», по пути стараясь вернуть себе отвагу и привычный жаргон.

Ничего, я уже его сломил. Теперь я знал, кто он есть.

А раз я это знал, он был в моей власти.

Выпотрошить козла оказалось проще, чем я опасался, — так со многими вещами бывает. Как только я надрезал брюхо, кишки послушно вывалились наружу единой скользкой массой, словно их специально упаковали в пластиковый пакет. И шкура тоже снялась легко, будто свитер. Быть дикарем не так уж и сложно. Я обнажил темное сердце козла и подумал, не следует ли мне съесть его сырым, но решил, что это уж чересчур, какой-то мистер Курц[18]. Вместо этого я сходил на мыс и выбросил кишки в море. Тоже примитивный, дикарский акт, принесший мне странное удовлетворение — словно я возвратил природе ее часть, совершил жертвоприношение. Ветер резко изменил направление и швырнул мне в грудь крупную каплю крови, которая растеклась полосой по выбеленной солнцем футболке. Мне это даже понравилось.

Клуб «Завтрак» в полном составе смотрел на меня с берега, видел, как я заработал эту полосу крови, нашивку сержанта. И когда я шел обратно к костру, Миранда не спускала с меня глаз, как, бывало, я не спускал глаз с нее.

Диск пятый

Дай мне убежище

(«The Rolling Stones»)

Мик Джаггер, Кит Ричардс (1969)

21

Ночь на горе

В тот вечер все ели моего козла, приготовленного на моем костре, приправленного моей морской солью и тимьяном с моей горы. Ничего вкуснее в жизни не едал.

Наутро я решил, что настало время окончательно укротить Себастьяна Лоама. Сделаю его своим помощником, когда отправлюсь вычислять широту и долготу, координаты моего острова. Эту информацию следовало указать на записке, прежде чем бросить бутылку в море. Конечно, у нас имелся черный ящик самолета, мы его убрали подальше от прилива в кусты на дальнем краю берега, и, наверное, нас уже вовсю искали, но я с самого начала запланировал бросить в море бутылку с запиской, как только мы справимся с самыми неотложными задачами — найдем пищу, воду и укрытие. Правда, теперь уже я не мечтал о том, чтобы нас спасли как можно скорее, но у нас буквально истекало время, пока еще можно было сделать нужные расчеты: в фитнес-браслете Себа кончался заряд.

На утреннем собрании я спросил:

— Сколько еще заряда в браслете, Себ?

И он довольно послушно проверил:

— Около суток осталось.

— Хорошо.

Я вышел в центр круга и резко хлопнул в ладоши, но тут сообразил, что именно так делал ненавистный спортофашист, директор Осни мистер Ллевеллин, и засунул руки поглубже в карманы шорт, чтобы никогда больше не уподобляться ему.

— Итак. На завтрак стейки из козлятины.

(Накануне после пира я срезал все оставшееся мясо с костей и завернул его в листья, чтобы сохранить до утра).

— Потом охота. Потом на озеро, пить и купаться. К полудню снова будем здесь.

Я взял с собой посох. С ним было удобнее идти — впрочем, к чему врать? Главным образом на него опиралось не мое тело, а мое чувство собственного достоинства. Этот посох был знаком моего статуса вождя.

Мы снова поймали козла, и я его убил и разделал. Во второй раз это далось мне гораздо проще, ничего особенного, разве что возни много. Надо бы поручить убийство козла и разделку туши кому-то из помощников. Только разжигание огня я никому не доверю. Огонь — ни в коем случае. Пока клуб «Завтрак» не знает, как добывать огонь, им не обойтись без меня.