Я сам не знал, откуда взялись слова. Совсем на меня не похоже — грубо, непристойно. Второй раз в жизни я попытался оскорбить Лоама, и за это время далеко ушел от носконюхателя. Еще за мгновение до того, как я произнес эти слова, я не ожидал от себя такого. Не ожидал я и удара. Я почувствовал его уже тогда, когда кулак врезался мне в лицо. Услышал девчоночий вскрик: «Не надо!» — и перед глазами сначала все вспыхнуло, потом померкло, жуткая боль пронзила зуб. Я рухнул на пол и на мгновение остался лежать, не двигаясь. Потом перевернулся на живот, прислушиваясь к металлическому вкусу крови во рту. Медленно, точно чудище Франкенштейна, поднялся — сначала изогнул позвоночник и встал на четвереньки, потом на ноги. Никто не двигался. Я видел белые пятна перепуганных лиц: даже Первые решили, что Лоам зарвался. Я слышал, как Тюрк выдохнул: «Ох ты ж!» Но я ни на кого не смотрел. И уж точно не смотрел на Лоама. Ощупал языком острый край сломанного заднего зуба — видимо, от удара он резко стукнулся о верхний. Поморгал, выпрямился. Все напряженно следили за мной, ожидая, как я поступлю, — пугливые, неуверенные, словно власть вдруг перешла ко мне. Только я ничего не стал ни говорить, ни делать. Повернулся и вышел из школы, пересек мост и покинул остров Осни. И плевать мне на завтрашнюю коронацию, когда Лоама в очередной раз увенчают серебряной крышкой и будут носить по двору под сыплющимися с неба цилиндрами. Это все без меня.

Я уходил, я покидал эту школу навсегда, я в жизни больше не увижу этого засранца.

12

Уговор

— Я хочу уйти из школы.

Я выждал до ужина или, если угодно, позднего обеда — мы садились все вместе за стол, когда родители возвращались с работы. Европейский обычай, что вы хотите. Несмотря на сломанный зуб, я впервые за три года наслаждался каждым кусочком пищи.

Мама аккуратно положила на скатерть нож и вилку, выровняла их так тщательно, словно урановые стержни. Отец подтолкнул очки к переносице, как он делал всегда, если что-то его озадачивало.

— Что ты хочешь сделать?

Я сглотнул и повторил:

— Уйти из школы. Я хочу уйти.

Мама ладонью коснулась папиного локтя.

— Погоди минутку, дорогой. А что же дальше? Тебе ведь надо сдать экзамены за весь школьный курс. Поступить в университет.

И тут по их лицам я понял, что мой план провалился. Я сам себе поставил подножку, блестяще сдав промежуточные экзамены, — блестяще сдав их отчасти потому, что пахал на Лоама и всех этих чурбанов Первых. Теперь мне светило еще два года до выпускных экзаменов, тюремный срок, да и университет, Оксфорд или Кембридж, родители непременно захотят, чтобы я поступал именно туда, окажется чем-то вроде Осни, в этом я был уверен. Я набрал в грудь побольше воздуха:

— Я могу научиться какому-нибудь ремеслу. Стать автомехаником. Кодировщиком. Работать в техподдержке.

Папа сложил руки будто на молитве.

— Сынок, мы нисколько не возражаем, если ты хочешь получить такую профессию. Но сначала закончи университет, чтобы иметь надежный тыл.

— И кроме того, — заговорила мама, и на ее лице проступило странное выражение. — Ты же всегда говорил… мы всегда говорили… — Она запнулась и сжала губы, на которых, как обычно, отсутствовала помада. Мама избегала смотреть мне в глаза, и вдруг я узнал это выражение на ее лице — это же было мое выражение лица, те самые черточки вай-фая на лбу. Мама чуть не плакала, и, когда я сообразил отчего, я с трудом сумел в это поверить.

— Это про то, что я стану президентом?

Она промолчала.

— Ты об этом, да?

— Нет, милый, конечно, нет. Смешно было бы думать об этом.

Потрясающе.

— Мам, наверняка можно стать президентом и без высшего образования. Вон хоть Трамп. Он, должно быть, и школу-то не закончил.

Мама принялась составлять тарелки одну на другую, очень тщательно, как будто от любого неосторожного движения они могли разбиться — весь мир мог разбиться вдребезги.

Этот спор — повышенные голоса, мамины слезы — оказался лишь первым из многих. Родители испробовали все способы. Они предлагали мне машину, роскошные каникулы, смартфон. Может быть, я соглашусь перейти в другую школу?

В технический колледж? Я отверг все приманки и все варианты дальнейшей учебы. За три года я успел понять, что не умею ладить с людьми. Я попросту не нахожу с ними общий язык. Так что мне требовалась работа, где человеческое общение сводится к минимуму. Вот машины — то, что надо. Мне требовалась работа для мальчика-острова.

— Почините мой компьютер!

— Готово, мэм.

— Почините мою машину!

— Можете ехать, сэр!

В ту завершающую неделю учебного года я впервые в жизни всерьез спорил с родителями. В итоге они вызвали меня к себе в кабинет, словно собирались объявить об увольнении, и усадили перед столом.

Оба они сидели в кожаных креслах, за ними уходили под самый потолок книжные стеллажи. Прямо над головой мамы я разглядел Библию в кожаном переплете, над которой я плакал в свой первый день в Осни, когда Лоам сломал мои очки — сломал их в первый раз. Первый из многих-многих разов. Меня травили три года. Пора с этим покончить.