Читаем Остров полностью

Эта идея полностью мной завладела. Я считал дни до того момента, когда смогу сделать это заявление, даже повесил у себя в комнате график и отмечал дни до конца учебного года: четыре черточки и одна поперек — пять дней. Словно воротца, в ряд друг за другом. Я воображал себя Эдмоном Дантесом, героем моей любимой книги, заключенным в замке Иф, в тюрьме на острове, как он считает дни до побега, когда он превратится в графа Монте-Кристо. И, как Дантес, я не подавал виду, что задумал побег. Эдмон Дантес съедал весь хлеб и воду, что совали ему в камеру, он вел себя, как обычно, перед стражниками и ни жестом, даже движением глаз не выдал свои планы. Тюремщики и не догадывались, что у него в соседней камере есть сообщник и они уже вырыли совместными усилиями длиннющий туннель.

Так и я съедал дома все, чем меня кормили, и готовился к экзаменам. Я выбрал, как полагается, предметы для сдачи экзаменов, я даже записался в летний лагерь за границей, именовавшийся «Подготовка к жизни» — родители решили, что мне следует поехать со школой. Мне это показалось странным, но они собирались вести летнюю школу и боялись, что за длинные каникулы я соскучусь. И как будто без того не было ясно, что пора делать ноги с острова Осни, случилось кое-что еще, что вроде как решило за меня. Сейчас пойдет довольно неприятная тема, кто слишком чувствительный, лучше заткните уши.

Пытки в школе Осни становились все более изощренными и более… ну, сексуальными.

Лоам становился выше, и я тоже. Лоам раздавался в ширину, я совсем отощал. Возможно, из-за отчаянной худобы я выглядел еще большим придурком, чем в начале учебы в этой школе. Женского внимания я уж точно не удостаивался, разве что маминого. Однажды я поймал на себе ее пристальный взгляд — это как раз когда я в рост прошел.

— Что ты? — спросил я.

— Знаешь, милый, а под этой ужасной прической и очками скрывается очень даже красивый мальчик.

— Все мамы так говорят.

— Не все, — высунулся из-за журнала «Новый ученый» папа. Он ненавидел свою мать.

— Я говорю не как мама, а как ученый, — сказала мама. — Ученые не склонны высказывать мнения и искажать факты. Это эмпирический факт: ты привлекателен.

— Уф, мама! — Я отмахнулся, но тут же пошел в ванную и стал изучать свое отражение в зеркале.

Глаза такие болотно-зеленые, проступили скулы и линия челюсти. Губы пухлые, девчачьи. Я был слишком худ, но по крайней мере стал уже достаточно высоким и мог бы посмотреть Лоаму прямо в его дурацкую физию — если бы осмелился. Волосы по-прежнему пострижены кое-как и слегка безумно. Мое отражение не показалось мне совсем уж гнусным, но ничего общего с Лоамом, а я именно его считал образцом красивого парня. Мы с ним выглядели как реклама спортзала, «до» и «после»: я — доктор Дэвид Бэннер, Лоам — Халк.

Все мои одноклассники проходили метаморфозу не менее драматичную, чем Халк. Разве что кожа не позеленела, но мы становились выше (я), шире в плечах (Лоам), голоса звучали несколькими тонами ниже (у всех). Лица, подмышки и яйца обрастали волосами.

И с девочками тоже случилось чудесное преображение — у них росли груди, натягивая джемпера с эмблемой Осни, и, должно быть, волосы росли тоже в тех местах, что мне еще не доводилось видеть. При мысли о том, где у девочек могут быть невидимые волосы, я потел и чувствовал себя как-то странно, и голова плыла, и это чувство мне одновременно и нравилось, и казалось противным. В жаркие дни или после спортивных занятий их настоящий запах — немножко отталкивающий, больше возбуждающий — пробивался сквозь все цветочные парфюмы и приторно-сладкие спреи, которыми девочки обливались с головы до ног; эти искусственные ароматы удушливым облаком выплывали из девчачьей раздевалки.

Миранда Пенкрофт расцвела краше прежнего и, что вовсе не удивительно, «встречалась» с Лоамом. Как и в Штатах: самая красивая чирлидерша выбирает первостепенного спортсмена — как правило, он же и первостатейная дубина. Вполне ожидаемо. Каждый выполняет свою роль, а я — свою. Не знаю, в самом ли деле Миранде нравился Лоам: пусть он и красавчик, но ведь туп, как табуретка, и едва ли общение с ним могло быть кому-то приятно. Тем не менее с виду это была сладкая парочка, и куда бы я ни пошел, они уже там, оплелись друг вокруг друга, целуются, треплют друг другу волосы, точно шимпанзе, выбирающие у сотоварища блох.

Я же дошел до отчаяния — мои неуклюжие конечности все отрастали, я все выставлял себя перед Мирандой законченным дураком. Понять не могу, почему я никак не мог от нее отделаться, со мной она годами обращалась как последняя стерва, травила меня в соцсетях. А мне зачем-то хотелось доказать ей, какой я клевый чувак, и чем сильнее старался, тем менее клевым выглядел, разумеется. У школьников долгая память, и никто не забыл ту мою катастрофу, когда мне подбросили слабительное, а к тому же когда мы стали подростками, издевательства Лоама сделались более конкретными и направленными — «гендерно-ориентированными», как сказали бы мои родители. У них-то для каждого случая есть термин.