Затем постоял неподвижно, прислушиваясь к звукам в доме. Единственные человеческие звуки исходили от меня: шум дыхания и биение сердца, да еще временами урчание в животе.

Слишком долго уже я не ел.

Еда была у меня с собой, но сейчас было не самое подходящее время для приема пищи.

Я запустил руку в правый передний карман шорт. Сначала извлек зажигалку. Переложив ее в левую руку, я снова полез в карман и на этот раз выудил из него опасную бритву.

Открывать ее я не стал.

Она должна быть готова к применению, но все же не настолько.

Затем я попытался заставить себя воспользоваться зажигалкой.

Она стала такая скользкая, да и большой палец почему-то не слушался.

Ну же, сделай это, понукал я себя. Что тебе терять? Если их нет в комнате, они все равно не увидят. Если же они здесь, то ты уже покойник, только пока не знаешь этого.

И я чиркнул кремнем зажигалки. То же самое сделал и парень, стоявший слева от меня в углу комнаты.

Я подскочил с возгласом «Йа!» Затем до меня дошло, что этот парень — всего лишь мое отражение в зеркале. (Знаю, знаю, я — идиот.)

Погасив огонь, я долго стоял в темноте, ожидая, что кто-нибудь придет поинтересоваться, что это за такой странный вскрик. Но никто не появился.

И я снова включил зажигалку. На этот раз парень в зеркале меня не испугал. Напротив, я даже был ему благодарен — стало в два раза светлее.

Мы оба стояли неподвижно и внимательно оглядывали комнату.

Похоже, кроме нас, в ней никого не было. И я медленно пошел. Пошел и он со своим огоньком.

Когда внезапно моя нога наступила на что-то скользкое, я поскользнулся, но не упал.

Повернувшись, я нагнулся посмотреть, на что наступил. На полу было мокрое красноватое пятно. Это здесь Тельма и Уэзли закончили развлекаться с Эрин. Тельма возвращалась в комнату, чтобы подобрать одежду и задуть свечи, но не потрудилась подтереть кровь, пот и все такое.

А теперь я вступил в кровь.

Шагнув назад, я обнаружил четкий отпечаток подошвы моей туфли.

Тогда я потушил огонек, опустил бритву в карман и, взяв зажигалку в зубы, снял с плеч рюкзачок и поставил его перед собой.

Внутри я отыскал жилетку, которую Конни сделала из полотенца, и, зажав ее между коленями, снова надел рюкзачок.

В абсолютной темноте я поднял ногу и вытер подошву туфли. Затем отступил назад, вытер другую подошву и повторил процесс. После этого я опустился на колени и включил зажигалку. Мое отражение и я поползли вперед, стирая наши следы. Остановились мы у края мокрого, измазанного кровью участка. Следы скольжения можно оставить — подошвы в них не отпечатались, а, значит, их могла оставить чья-то босая нога.

Мы поднялись и медленно пошли назад. Новых следов не появилось.

Оказавшись снова в темноте, я свернул жилетку и отправил ее назад в рюкзачок. Это заняло какое-то время. Кроме того, от жилетки руки стали мокрыми и липкими, и пришлось обтереть их о шорты.

Когда я включил зажигалку, мой двойник вновь появился. Но просуществовал недолго — только пока я подошел к дверному проему и снова погасил огонек.

Переложив зажигалку в левую руку, я достал бритву и шагнул из комнаты в коридор.

Не буди лиха

Комнату за комнатой, коридор за коридором, лестницу за лестницей обыскивал я огромный дом. Долгие и утомительные экскурсии по старинным особнякам рабовладельцев, выстроившимся вдоль Миссисипи, в которых я томился прошлым летом, оказались не напрасными: по общей планировке этот особняк был схож со многими из виденных мною. Мне даже казалось, что я здесь уже побывал, потому что почти всегда мог безошибочно предсказать, что будет дальше.

Хотя зажигалка постоянно была у меня в руке, я ее не использовал.

Я исследовал дом в темноте, крадучись и часто останавливаясь, чтобы прислушаться.

Спустя какое-то время я положил бритву назад в карман — мне нужна была свободная рука, чтобы нащупывать дорогу.

В доме стояла мертвая тишина.

Лишь его половицы без устали постанывали и поскрипывали под моими ногами.

От меня самого шуму было очень мало. Хотя мое дыхание и биение сердца так же, как участившееся урчание голодного желудка, казались мне громкими, по сравнению с возмущенными жалобами дерева, попираемого моими ногами, они были тихими.

Казалось, пол в доме вошел в сговор с Уэзли и Тельмой. «Еще бы, — подумал я. — Ему нравится, что по нему катаются голые тела, он наслаждается ощущением голой кожи и обожает, когда его доски умащивают кровью, потом и спермой. А я явился, чтобы положить конец всему этому. Поэтому он и выкрикивает свои предупреждения…»

(Иногда в голову лезут такие странные мысли. Когда ты один в темноте и в любую минуту можно оступиться и полететь вниз, или удариться о стену, или споткнуться о лампу, или наткнуться на того, кто желает перерезать тебе горло, трудно сохранить ясность ума.)

Чтобы описать каждый неловкий шаг и столкновение, страхи, которые я испытывал, обследуя особняк, и ложные тревоги — кошмарные сценарии, мелькавшие у меня в голове, — ужас, который охватывал меня всякий раз, когда я поворачивал за угол или входил в новую комнату, понадобилось бы много часов.