Читаем Ориентализм полностью

Я давно ощущаю, что на тех из нас, кто в силу обстоятельств действительно живет многокультурной жизнью, соединяющей ислам и Запад, лежит особая интеллектуальная и моральная ответственность за то, что мы делаем как ученые и мыслители. Конечно, я думаю, что на нас лежит обязанность усложнить и/или демонтировать упрощенные формулы и абстрактные, но мощные по силе своего воздействия мысли, которые уводят разум от конкретной человеческой истории и опыта в мир идеологической фантастики, метафизической конфронтации и коллективных страстей. Это не означает, что мы не должны говорить о несправедливости и страданиях, но нам следует никогда не забывать о том контексте, который формирует история, культура и социоэкономическая реальность. Наша роль состоит в том, чтобы сделать поле обсуждения шире, а не привести его границы в соответствие с представлением доминирующей власти. Последние тридцать пять лет моей жизни я большей частью провел, защищая права палестинского народа на национальное самоопределение, но я всегда старался делать это, уделяя внимание реалиям жизни еврейского народа и тому, что ему довелось перенести из-за преследований и геноцида. Первостепенное значение имеет то, что борьба за равноправие в Палестине/ Израиле должна быть направлена на достижение гуманной цели – сосуществования, а не дальнейшего угнетения и отрицания. Не случайно я указываю, что у ориентализма и современного антисемитизма общие корни. Поэтому, по-видимому, для независимых интеллектуалов жизненно необходимо всегда предлагать альтернативные модели на смену тем упрощающим и ограничивающим, основанным на взаимной вражде моделям отношений, которые так долго преобладали на Ближнем Востоке и в других местах.

Позвольте мне рассказать о другой альтернативной модели, чрезвычайно важной в моей работе. Я гуманитарий, чья область – литература, сорок лет назад я получил образование в сфере сравнительного литературоведения, главные идеи которого берут начало в Германии конца XVIII – начала XIX веков. Перед этим я должен упомянуть в высшей степени творческий вклад Джамбаттиста Вико, неаполитанского философа и филолога, идеи которого предвосхитили и позже влились в ход размышлений немецких мыслителей, которых я собираюсь процитировать. Они принадлежат эпохе Гердера и Вольфа, за которыми последовали Гёте, Гумбольдт, Дильтей, Ницше, Гадамер и, наконец, такие великие филологи-романтики XX столетия, как Эрих Ауэрбах, Лео Спитцер и Эрнст Роберт Курциус. Для молодежи нынешнего поколения сама идея филологии наводит на мысль о чем-то невероятно антикварном и затхлом, но филология на самом деле является самым главным и самым творческим из искусств интерпретации. Для меня самым замечательным примером этому был интерес Гёте к исламу в целом и Хафизу в частности, всепоглощающая страсть, которая привела к созданию его «Западно-восточного дивана» и нашла отражение в более поздних идеях Гёте о «мировой литературе» – изучении всех литератур мира как симфонического целого, которое теоретически может быть понято как сохранение индивидуальности каждого произведения и одновременно – целостной картины.

Немалая доля иронии есть в осознании того, что по мере того, как в сегодняшнем глобализованном мире сближение происходит некоторыми из прискорбных способов, о которых я здесь говорил, мы, возможно, движемся к той стандартизации и однородности, для предотвращения которых идеи Гёте и были сформулированы. В эссе, опубликованном в 1951 году под названием «Филология мировой литературы», Эрих Ауэрбах говорил об этом в первые послевоенные годы, ставшие временем начала холодной войны. Его прекрасная книга «Мимесис», опубликованная в Берне в 1946 году, но написанная в те годы, когда Ауэрбах в изгнании во время войны преподавал романские языки в Стамбуле, должна была стать свидетельством разнообразия и конкретности реальности, представленной в западной литературе от Гомера до Вирджинии Вулф; но, читая эссе 1951 года, чувствуешь, что для Ауэрбаха эта книга стала элегией о времени, когда люди могли интерпретировать тексты филологически, конкретно, чутко и интуитивно, используя эрудицию и блестяще владея несколькими языками, чтобы поддержать тот тип понимания, которого требовал Гёте для своего осмысления исламской литературы.