Не только у мальчишек! Как бывший помещик, я могу засвидетельствовать, что украсть у помещика не считалось ни грехом, ни преступлением. Крали фрукты из садов; дрова из леса; рыбу из прудов; муку из мельниц; землю, снимая межевые знаки и другими способами. Иногда мы защищались, но редко. На кражи рассчитывалось, как на другие расходы. Так вот, мне кажется, если это неправда, буду рад, — что прежний взгляд на помещичье добро теперь перенесен на "социалистическую собственность". Пословица "своя рубашка ближе к телу", во всяком случае, осталась в полной силе; поэтому зажимать что-нибудь у государства или у колхоза — преступление только по букве закона, да в глазах правоверных коммунистов. Толща народа по-прежнему шишки собственности еще не вырастила. Она чувствует иначе, чем закон.

Да может ли быть по-другому? Если Долгоруковы за 800 лет ее, шишку, не приобрели, то почему у Ивановых и Петровых она выросла бы за 40 лет?

Я это говорю к тому, что при таких условиях у Аппарата принуждения, будь он совсем хорош, все же очень много, чтобы не сказать слишком много, работы. Поэтому-то нет яблок и многого другого. Всего, что трудно вырастить, но легко украсть.

Всегда среди людей борются две армии: одна созидает, другая разрушает. Если Аппарат принуждения не подает на каком-нибудь участке созидания достаточной помощи честным труженикам, то беспечные побеждают.

О яблоках я говорю только для упрощения изложения. Весь вопрос много шире. В него входит и проблема бандитизма.

Откуда столько бандитов? Из своего тюремного опыта я вынес заключение, что "воры" (так бандиты сами себя называют) — это партия, не партия, но некий организованный союз, или даже сословие. Для них характерно, что они не только не стыдятся своего звания "воров", а очень им гордятся. И с презрением они смотрят на остальных людей, не воров.

Не всякий может быть вором!

Есть случайно укравшие, этих они не считают ворами. Вор — это законченный бандит, проникнутый своей бандитской честью.

Да, у них есть своя честь и своя этика.

Вор, настоящий почтенный бандит, например, не будет ни красть, ни отнимать "пайку", то есть хлеб, который выдается заключенным. Пайка "священна и неприкосновенна". Настоящий вор в арестантских условиях вообще не опускается до воровства. Он грабит открыто, он отнимает. Но отнимает у тех, у кого больше. У него есть своя совесть. Проступки против воровских понятий караются ими, ворами, весьма жестоко. Если, например, вор ложно оклевещет другого вора и это будет доказано, то кляузник может заплатить и жизнью. Смертная казнь за грехи против воровской чести. Словом, они объединены в неписаный и незарегистрированный союз бандитов и обязаны стоять друг за друга.

Бандит должен быть смел и непреклонен. Только такие люди настоящие воры. Это опасные люди; в некоторых смыслах они люди отборные.

Не всякий может быть вором!

Существование этой силы, враждебной всякой власти и всякому созиданию, для меня несомненно. От меня ускользает ее удельный вес, но представляется она мне иногда грозной. Мне кажется, что где дрогнет, при каких-нибудь обстоятельствах, Аппарат принуждения, там сейчас же жизнью овладеют бандиты. Ведь они единственные, что объединены, остальные, как песок, разрознены. И можно себе представить, что наделают эти объединенные "воры", пока честные объединяются.

РЕЛИГИЯ

…По букве Советского закона всякая религия свободна. Действительно, некоторое количество христианских храмов совершают богослужения. На самом же деле христианская религия еще терпится.

Прежде всего и самое главное преследование в том, что коммунист не может исповедовать никакой другой религии, кроме официальной, то есть безбожия. Но это же запрещение распространяется и на некоторые профессии. Учительский персонал, например, не смеет ходить в церковь. Если какой-нибудь педагог заупрямится, его уволят под каким-нибудь предлогом. Вообще говоря, насколько я понял, кто хочет преуспевать в Советском государстве, пусть не ходит в церковь. И в особенности пусть не посылает в храм своих детей. Для таких мальчиков и девочек все дороги будут закрыты. Рад был бы узнать, что я ошибаюсь.

Во время войны бесчисленные матери лишились своих сыновей. О них Некрасов писал: