Читаем Операция Энтеббе полностью

Заседания генерального штаба с участием командующего ВВС генерала Бенни Пеледа и главы оперативного отдела генерал-майора Иекутиэля Адама имели почти научно-исследовательский характер: точное расписание плана полета в Энтеббе и обратно, подробный расчет длительности стоянки в Энтеббе, проверка возможностей в случае непредвиденных осложнений гденибудь в Африке, далеко от дома. Командир "Молнии" Шомрон, который работал по 24 часа в сутки в течение всей этой недели, теперь проверял и координировал каждое звено предстоящей операции: отряд Ионни для освобождения заложников, отряд для нейтрализации угандийцев, подразделение специальных воздушных сил для уничтожения русских "МИГов" Иди Амина, отряд для охраны самолетов, отряд связистов, медицинский персонал и команда техников из разведки, имевших небольшое самостоятельное задание. Одно было очевидно: если с самолетами что-нибудь случится, участники "Молнии" окажутся в Энтеббе в еще худшем положении, чем заложники. По этой причине надо было также иметь наготове специальный воздушный резерв.

Перес назвал эту операцию "длиннейшей по расстоянию, кратчайшей по времени и отважнейшей по замыслу". Глава штаба Мордехай Гур назвал ее "расчетливым риском" в борьбе против терроризма. Перес добавил:

— Это относительный риск, неизбежный при опасностях, которым мы подвергаемся. Идеального решения у нас нет.

Руководители операции настаивали, что надо попытаться нейтрализовать угандийскую охрану, не причиняя солдатам вреда, если они не откроют огонь. В конце концов, офицеры и солдаты угандийской армии были когда-то учениками израильтян… И, как выразился Перес, "народ Уганды не несет ответственности за действия Иди Амина, который, собственно говоря, не может отвечать даже за самого себя".

Возвращаясь с последнего инструктажа, Дан Шомрон взглянул на карикатуру из английской газеты, приколотую к доске объявлений. Она изображала Иди Амина, который спрашивал Гитлера: "Не посоветуете ли, как мне построить такой же бункер, какой был у Вас в Берлине?"

В последние часы, когда уже было получено одобрение военных специалистов и специальной комиссии и окончательное решение зависело от кабинета министров, 280 парашютистов собрались в огромном ангаре, где стояли полугусеничные вездеходы и джипы с безоткатными орудиями. Начальник специальной службы генерал-майор Шомрон подождал, пока двери ангара закроются, и вскочил на подножку джипа.

— То, что вам предстоит сделать, важно для государства Израиль, сказал он голосом, охрипшим от бесконечных споров. — Я знаю, что каждый из вас выполнит свой долг. Желаю удачи. Благодарю.

Пилоты разглядывали своих пассажиров с некоторым недоумением. Иные скинули рубахи, как только забрались в трюм "Геркулеса", на других были неглаженые, измятые комбинезоны. Были тут и парни в гражданской неприглядной одежде, которую надевают для работы в своем саду.

— В жизни не видел такого сброда, — сказал позднее один из пилотов. — С виду обыкновенные хулиганы. Как только мы взлетели, они рассыпались кто куда: одни под вездеходы, другие примостились между джипами и контейнерами… И уснули: все как один.

Этот пилот налетал столько часов, что, казалось, мог бы уже ничему не удивляться. Он знал, что некоторые из "гражданских" были врачами. Другие, как он думал, были эксперты из разведки, с самостоятельным заданием. Он сказал:

— Когда я смотрел на лица десантников, я успокаивался. Но видели бы вы их, когда они стали появляться на военной базе! Вы бы их просто прогнали. Какие-то уличные мальчишки! Видно, они и хотели так выглядеть.

Системы кондиционирования его "Геркулеса" не справлялись с жарой. Солдат набилось, как сельдей в бочке; кто забрался в джипы, кто скрючился возле вездеходов. Экипаж поднялся в свою кабину. Многие бросали сочувственные взгляды на людей в угандийской военной форме, втиснувшихся в черный "Мерседес", — их выкрашенные черные лица блестели от пота.

Заседание кабинета министров в полном составе началось в 14.00. Ицхак Рабин казался очень встревоженным. Он сказал — или признался, — что если операция провалится и начнутся народные демонстрации, он, как глава правительства, принимает на себя ответственность за все. С тяжелым сердцем он объявил, что одобрил план операции. Точно так же Рабин вел себя накануне Шестидневной войны: окончательному решению предшествовали долгие вычисления. Однако в 1967 году Рабин был начальником генерального штаба и ждал одобрения правительства. Теперь он сам был верховной властью. Без его согласия самолеты не могли отправиться к месту назначения.

Обсуждение продолжалось. Премьер-министр сказал, что он не хочет вводить регламента для выступлений, чтобы не вынуждать никого к поспешным решениям. Это тоже определило атмосферу чреватого последствиями дня. Каждому министру хотелось поговорить на этом "историческом заседании", а время шло, и решение все еще не было принято.