— В чем различие между растением и животным? — спросила она.

Различий было полным-полно на любом уровне. На клеточном, на уровне организации — что ни возьми. Но на уме у птицы было что-то простое.

— Некоторые растения могут немного передвигаться, — медленно заговорил Олсинт, — а некоторые животные почти неподвижны. Но главное различие, если такое есть, в способности к движению.

— Верно. Ты уловил суть, — похвалила птица. — Сто двадцать лет назад та пара — у них к тому времени было несколько детей — собрала животное на новый лад и получила… чистое движение!

Вот что морочило ему голову.

— Телепортация, — забормотал Олсинт. — Они телепортируются.

— Они — нет, — поправила птица. Их разум лучше приспособлен для мышления — так они говорят. Они не занимают его пустяками. — Птица скосила на него блестящий глаз. — Я в разуме не разбираюсь. У меня его никогда не было.

Если они не умеют телепортироваться, как же доставили сюда эту пташку?

Олсинт разглядывал птицу. Крылья сложены, но она не на ветке сидит и не на механизме. Зависла в шести футах над землей и даже воздух не шевельнет.

— У тебя за спиной, — сказала птица.

Она и перышком не шевельнула, но очутилась сзади, а движения Олсинт не заметил.

— Телепортация, да, — продолжала птица, — но не для них. Это за них делаем мы.

Птица и в самом деле побывала за иллюминатором. Если она умела телепортировать себя, почему бы не прихватить с собой воздуха?

Но это лишь часть вопроса. Птица за ним следила, но могла ли она предвидеть, чем это кончится?

— Ты знала, что будет? — спросил он.

— Механиков-растениеводов то и дело высаживают с кораблей, — сообщила птица. — Мы их уже немало собрали. Они работают с растениями, а растениям место на планете. Им не подстроиться под ритм машины.

Олсинт об этом знал. Чувствовал, хотя не сумел бы высказать словами.

— Так передай им, где я, — сказал он. — Я продержусь, пока они пришлют корабль.

— Корабль? — удивилась птичка. — Это так долго. Они не любят ждать. У них столько прекрасных планет, не пригодившихся людям — все, что душа просит. Хотя им и просить не пришлось. Для этих планет нужно подходящее население.

Они не любили ждать. На лицо ему упала тень. Олсинт поднял голову. Что-то падало с неба. Не корабль — во всяком случае, не обычный корабль. Корабль, самый подходящий для них. Чего не хватает на планетах, где еда растет сама и не нужно тяжелых элементов? Людей!

Она спускалась, не шевельнув и крылом, сперва быстро, потом замедлив падение. Она встала перед ним, над ним — гигантская фигура крылатой женщины. Ее покрывал иней.

Олсинт подошел к ней, и она укутала его крыльями.

Он ничего не ощутил, кроме холода, и то всего на несколько секунд. А когда открыл глаза, этот странный и прекрасный корабль уже опускался на другую планету, еще гостеприимнее прошлой. Мужчины и женщины выходили из домов — встречать его. Одна девушка была немножко похожа на Ларейну.

В КОНЦЕ — СВЕТ

Об этом, по-моему, твердили все газеты на всех языках. Я читал, но не знал, чему верить. Одно дело — чего-то хотеть, а знать, как на самом деле — другое.

После Дня Труда шли обычные новости. «Доджеры» выиграли — или проиграли, забыл, а команда Южного Калифорнийского была сильна и собиралась побить всех, с кем встречалась той осенью. В Тихом океане испытали водородную бомбу, стерли с карты еще один островок, как будто у нас полно лишних. В другое время это было бы важно, а тогда — нет. Такие известия выкладывали на последних страницах, их почти никто не читал. На первых страницах было одно — то, о чем говорили все. Во всяком случае, при мне.

Началось это задолго до того. Не знаю, насколько задолго, потому что об этом не писали. Но началось и продолжалось до того самого дня. Это была суббота, великие события вроде бы всегда приходятся на субботы. Я позавтракал и ушел из дома пораньше. У меня были обычные дела: выкосить газон, например. Я не стал ни косить, ни вообще ничего делать, и никто мне ни слова не сказал. Какой смысл косить газоны в такой день?

Я вышел, не забыв тихо прикрыть дверь. Мелочь, но не хлопать дверью — это знак внимания. Я прошел мимо церкви и взглянул на плакат, который висел на углу так, чтобы можно было прочесть с обеих улиц. И там было о том же написано — большими буквами цитата из газет: СЕГОДНЯ ЗЕМЛЕ КОНЕЦ! Это выдумал какой-то остроумный репортер, и прозвучало это так точно, что все подхватили. А я что? Я ничего не знал.

День был погожий. Люди прогуливались или просто стояли, глядя на небо. Рано еще было глядеть вверх. Я пошел дальше. Пол Эбенгард сидел на лужайке. Он кинул мне футбольный мяч — я поймал и попробовал раскрутить на пальце. Не вышло. Мяч упал и как сумасшедший заскакал по улице. Молочный фургон остановился, дал мне его поймать. Я бросил мяч Полу. Он прижал его рукой и остался сидеть.

— Чем бы заняться? — спросил он.

Я развел руками.

— Можно мяч погонять.

— Не, — сказал он. — Может, у тебя комиксы есть?

— Ты уже все видел, — сказал я. — А у тебя есть?