Медведь медленно вышел из темноты и остановился, не доходя до Храбра нескольких шагов. Храбра словно подцепило что-то за сердце и потянуло вперед, к зверю. Как будто внутри него была огромная дыра, и как заполнить эту дыру, он не знал. Зато знало его сердце.

Кто-то кричал. Кто-то тряс оборотня, отчего навий лес зашумел-закачался сильнее, сердито скрипя и бросая в лицо Храбра горсти серой пыли.

Храбр пошел навстречу медведю.

«Я сильнее тебя», – прошептал он. Медведь наклонил широкую лобастую морду и обнюхал лицо вставшего перед ним человека. Поднялся на дыбы, раскинув лапы с острыми загнутыми когтями, и обхватил Храбра, сдавив его так, что у мужчины потемнело в глазах. Но Храбр не уступил – так же схватил зверя в ответ и стиснул до хруста.

Боролись ли они? Пытались ли убить друг друга? Храбру казалось, что да. Не сразу он понял, что сливается с медведем, становясь единым с ним существом.

Храбр встряхнулся и открыл глаза уже в мире живом. По храму метались и визжали люди; валил дым, пламя карабкалось вверх по резным столбикам, ползло по полу, напрыгивало на одежду и стекало с крыши. К ноге Храбра прижалась, охватив ее руками и ногами, Беляна.

Храбр наклонился и подхватил девочку на руки.

– Мы найдем твою маму, – пообещал он. – Никто вас не тронет, – крикнул он людям, борющимся с огнем, но его не услышали. Храбр ссадил девочку на лавку.

– Закрой глаза, – попросил он ее.

Авары лениво расселись вокруг храма, пересмеиваясь и наблюдая, как огонь пожирает расписные стены и карабкается к куполу. Они были уверены, что люди не захотят сгореть заживо, и потому, когда двери распахнулись, лишь глумливо захохотали.

Но из дверей вылетела огромная тень, похожая на медведя. Ворвалась в лагерь аваров, ударила одного лапой, другого хватанула зубами и закрутилась вихрем когтей и клыков. Степняки были воинами. Они подняли луки и сабли, но стрелы пролетали тень насквозь, а клинки соскальзывали с густого меха.

– Демон, – зашелестели голоса. – Демон, – закричали степняки и побежали.

Живым не ушел никто.

Храбр лежал на земле, устремив взгляд в небо. Все тело ломило, и он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой – такая тяжесть в них накопилась. Медвежья тень растворялась в Нави, неохотно отпуская человека, но человек оказался сильнее. Не помутился разумом и не снял твердой руки с медвежьей холки, даже когда кровь опьянила их обоих. И медведь уступил, признав над собой власть хозяина.

Вокруг Храбра собирались деревенские – растерянные, испачканные золой, потерявшие кров – но не жизнь.

– Что же делать нам, Храбрушко? – шептали они.

– Жить, – просто ответил он и провалился в невесть откуда взявшийся туман…

Чтобы открыть глаза в маленькой избе, полной трав, где его ладони бережно придерживала беловолосая Хранительница Чащи.

– Здравствуй, – мягко улыбнулась она ему. – Вот и ты прошел свое испытание.

Даромир. Где-то в Нави

Даромир со стоном оторвал голову от подушки, не торопясь открывать глаза. Под веками плясали алые ленты, свиваясь в клубки и расползаясь в стороны, словно черви. От их круговерти Дара замутило, и он уронил голову обратно, глухо застонав.

– Что же мы вчера такое пили? – прошептал он. Ответа шехх не ждал, но рядом кто-то зашевелился, и хриплый женский голос ответил:

– Как ни прискорбно признавать, но кажется… все! А ты и впрямь не дурак выпить, шехх. Не зря бахвалился.

Даромир повернул голову и приоткрыл один глаз, силясь рассмотреть говорящую.

Женщина уже выбралась из подушек и теперь сидела спиной к Даромиру, сонно растирая плечи. Ночной сорочки на ней не было. Обильная плоть собиралась в складочки, наплывающие друг на друга, словно море, набегающее на песок. Кожа была белая, без единой родинки или отметины. Женщина перекинула волосы с груди назад – руки у нее были округлые, а кисти маленькие, просвечивающие нежно-розовым между пальцев. Невольно Даромир залюбовался ее волосами: хороши были крупные завитки цвета молодого меда. По ним стекали искры, отбрасываемые колеблющимся пламенем нескольких свечей. Некоторые свечи уже догорели, превратившись в оплывшие огарочки, другие, судя по их виду, едва зажгли.

Дар протянул руку и погладил тонкий завиток, выбившийся из косы. На ощупь он был мягким и словно шелковым.

Женщина обернулась на прикосновение. Ее лицо было такое же округлое и рыхлое, как и тело. Небольшие глаза, чуть задранный нос и полные губы, такие яркие, словно она натерла их клубникой. Женщина вздернула светлые, почти бесцветные брови, разглядывая шехха. На вид ей можно было дать весен тридцать, но в полумраке ложницы Даромир не мог ручаться, что угадал.

– Пожалуй, я поторопилась тебя хвалить. Худо выглядишь. Жалко. Прикажу истопить баню и пришлю тебе челядинку, чтобы помогла. Не вздумай руки к ней тянуть! У нас договор, если твоя похмельная голова о нем не забыла.

Женщина поднялась с постели, на миг представ во всей мощи своего дебелого тела, наклонилась, подхватывая с пола рубаху, и крикнула:

– Светляна! Светляна, морокун тебя побери!

Открылась не замеченная Даром дверца, и в светлицу сунула голову девчушка весен двенадцати: