Читаем Одиссея полностью

Наслаждение любовью — только один из возможных способов испытать “сладость” жизни. Если в оригинале говорится, что Одиссей спал (уснул), то в переводе читаем: “слддко-целительный сон он вкусил безмятежно”, “сладко на ложе своем отдыхал” (7. 344; 14. 523 — и определение и обстоятельства добавлены переводчиком).[1748] “...Выпили, сколько душа желала” (3. 342; 7. 184, 228); в переводе: “вином насладились”. Знатные феаки “всегда пили и ели” в доме Алкиноя (7. 99) — “садились... питьем и едой наслаждаться”. Имя дается человеку “в сладостный дар” (8. 554, добавление переводчика); бани — не горячие, а “сладострастные”) (8. 249). В том случае, когда прилагательное “сладкий” уже содержится в оригинале, переводчик стремится еще усилить картину. В оригинале: “сладкий сон” — в переводе: “сон — усладитель печалей” (12. 310). В конце рассказа Одиссея Пенелопе им “овладел сладкий, расслабляющий члены (т.е. дающий им отдых от дневного напряжения) сон, освобождающий дух от забот”. В переводе: “Сон прилетел, чарователь тревог, успокоитель сладкий” (23. 343). Заметим, что “сладостный” — едва ли не самый употребительный эпитет в элегической поэзии первых десятилетий 19 в., в том числе, конечно, и у Жуковского, и, вероятно, именно эта преувеличенная “сладость” дала основание Л. Толстому говорить, что Жуковский и Фосс “поют каким-то медово-паточным, горловым, подлым и подлизывающимся голосом”,[1749] — обвинение, если и слишком резкое, но в чем-то не лишенное основания.

Перевод Жуковского вообще распространеннее оригинала именно за счет такого усиления. Поэтому “прекрасноустроенная” спальня Навзикаи становится “тайной девичьей спальней” (6. 15), а еда всегда — “роскошная” (4. 68; 8. 248; 15. 501), в том числе — и в хижине свинопаса: поужинав, Евмей и Одиссей, “насытились едой и питьем”; в переводе: “Свой удовольствовав голод обильно-роскошной едою” (15. 303). Нестору и его гостям пора подумать об отдыхе (koltolo, 3. 334) — “о ложе покойном и сне миротворном”. Киприда умащается, “когда идет к пленительному хору Харит” (18.194); в переводе: “В пламенно-быстрой и в сладостно-томной с Харитами пляске // Образ Киприды... сияет”. “Намного лучше умереть, — говорит Леодей, — чем, оставаясь в живых, утратить то, ради чего мы всегда здесь собираемся, проводя в ожидании все дни” (21. 154-156). В переводе: “...что так сильно // Нас привлекало вседневно сюда чародейством надежды”.

Одно из таких “распространений” касается места рока в жизни гомеровского человека. Понятие это, вообще говоря, в гомеровском эпосе отсутствует. Люди знают, что от рождения каждому выделена определенная доля, как выделяют ее при разделе добычи или жертвенного угощения. В 19 в., наоборот, думали, что древние греки всегда чувствовали некий тяготеющий над ними рок, в соответствии с чем Жуковский находил в “Одиссее” “року подвластных людей” (3. 3; 12. 386) там, где в оригинале говорится просто о смертных, а “живущих на земле” называл “живущими под властью судьбины” (6. 153). См. также примеч. к 7. 198; 10. 68; 12. 49 сл.; 14. 235 сл.; 19. 260; 21. 148.

Удачное наблюдение над “трансформацией художественной системы оригинала” в 5. 151-154 содержится в упомянутой выше статье О. М. Савельевой. В этих стихах “о тоске Одиссея по родине сказано крайне скупо, почти строго: “Она нашла его сидящим на берегу, и глаза его не высыхали от слез, а сладостная жизнь утекала (у него), тоскующего по возвращении: ведь нимфа никогда не нравилась ему...” В переводе это оказывается значительно расцвеченным: “Он одиноко сидел на утесистом бреге, и очи // Были в слезах, утекала медлительно капля за каплей // Жизнь для него в непрестанной тоске по отчизне, и, хладный II Сердцем к богине...” Добавление “одиноко”, “медлительно капля за каплей”, усиление оригинала от “тоскующей по возвращении” до “в непрестанной тоске по отчизне”, от “не нравилась нимфа” до “хладный сердцем к богине” сразу сообщают тексту отношение, вызванное отображаемой ситуацией у самого переводчика, обнаруживая в нем поэта, о котором чаще всего говорят, что он смотрел на мир “сквозь призму сердца”.[1750] Каким образом такое целеустремленное расширение оригинала в сторону “чувствительности” можно объяснить “младенческим лепетом” автора “Одиссеи”, остается опять-таки загадкой.

Можно добавить, что персонажи “Одиссеи” вообще достаточно часто плачут, — в переводе они, как правило, “плачут навзрыд” (16. 22; 21. 82 сл.; 23. 206 сл.), “заливаясь слезами” (16. 219), проливая “потоки слез” (17. 32 сл.). Достав лук Одиссея, Пенелопа “плакала очень громко” (21. 56 сл.); в переводе: “...зарыдала и долго, // Долго рыдала она...” После того как Одиссей открылся Телемаку, “так они лили слезы сострадания” (16. 219); в переводе: “Так, заливаясь слезами, рыдали они и стонали”.