Потом Любовь Львовна позвала меня завтракать. Там к нам присоединился один парень. Сказал, что давно дружит с Кюннэй. Спросила его: «А ты ее не боишься?» – «Чего бояться, у меня самого в роду такие люди есть», – ответил он и сказал, что видел в том балагане, где я работала вчера, абаасы[10]. Затем мне рассказали, как проходило лечение алкоголика. Тогда я и поверила.

На кухню как ни в чем не бывало заглянула Кюннэй, обняла меня, поцеловала, поблагодарила и пошла провожать, когда я уезжала в Бердигестях. Это была последняя наша встреча. Я должна была сшить для нее одеяние удаганки. Это было бы во второй раз – ранее я шила Зое Дурановой, так что страха у меня не было. Но судьба распорядилась иначе. Когда я рассказывала людям о Кюннэй, ее удивительном даре, многие этого не понимали, не воспринимали. И лишь сейчас поверили.

А для меня тонкий мир всегда был реальностью, только воспринять его может не всякий.

<p>«Я все видела»</p>

Татьяна Гаврильева,

подруга матери Кюннэй

В феврале 1995 года в Якутске начал свою работу филиал Московского юридического института. Мы поселились в его общежитии, оказавшись соседями Кардашевских.

Наша старшая, Иванна, родилась в один год с Кюннэйкой, они росли и играли вместе. А я подружилась с Любой. …Осенью 2014 года вечером около восьми часов она позвонила мне: «Таня, привет. Я в Москве с Туйаарой, устраиваю ее в спортивную школу. А у Кюннэй опять приступ. С ней сейчас моя подруга, она врач, и одна из Кюннэйкиных подружек. Прошу тебя, съезди, побудь там с ними».

До этого я слышала разговоры, что у девочки шаманская болезнь, но прямо о ней не говорили, только намеками, однако я в жизни ничего такого не видела, поэтому ехать одной мне было боязно, и я взяла с собой гостившую у меня родственницу и подругу-медсестру. Когда мы приехали домой к Любе, Кюннэй лежала в своей комнате на диване, закатив глаза так, что были видны только белки. Ее всю корежило, а девушка с женщиной (та самая подруга-врач, Анна Николаевна Санникова) удерживали ее, чтобы она не упала на пол.

Моя подруга, измерив ей пульс и давление, готова была сейчас же вызвать скорую: «Пульса нет, давление на нуле, сердце не бьется – она же в коме, ей реанимация нужна». Любина подруга на это сказала: «Ничем ей скорая не поможет, в полнолуние с ней всегда так, надо только ждать, и больше ничего».

Девочка корчилась так еще четыре часа, а мы, три медицинских работника, сидели вокруг нее и ждали, когда этот приступ закончится. В конце концов все-таки не выдержали и позвонили 03. Те приехали, поставили систему с глюкозой и уехали, заявив на прощанье: «Диагноза нет, так что увезти ее мы не можем».

А вскоре Кюннэй очнулась. Вела себя как ни в чем не бывало. При виде меня улыбнулась: «Тетя Таня, привет. Вы тут такой переполох устроили, а я все видела». А подружке своей сказала: «Так устала… И страшно хочу есть. Сейчас бы “Доширака”!» Та сразу же умчалась в магазин. Вот таким образом мне пришлось убедиться в том, что при приступах болезни, исстари именуемой «эттэтии», медицина бессильна. А память о Кюннэйке навсегда в моем сердце. Она была доброй, улыбчивой девочкой, человеком со светлой душой.

<p>«Все сложнее, чем кажется»</p>

А.

(имя автора не указывается по ее просьбе)

Дружа с матерью Кюннэй, Любой, я знала, что дочка ее с девяти лет мается животом, а врачи никак не могут установить диагноз. И знала про поездку в Москву, где девочка впала в кому, после которой никого, кроме матери, не узнавала.

Люба тогда меня предупредила: «Она тебя не узнает». Но и я ее не узнала: в комнату вошел совсем другой ребенок. Взгляд, выражение лица, манера держаться – все отличалось от той Кюннэй, которую я знала и любила.