Читаем Очень личная книга полностью

Довелось мне однажды увидеть еще одну сцену, закончившуюся поломкой сразу двух новеньких тракторов. Напившиеся до безумия механизаторы поспорили, кто кого перетянет на тракторе. Сначала они крепко-накрепко сцепили толстенными металлическими канатами передки двух могучих тракторов-красавцев и принялись «тягаться» друг с другом. С диким визгом и скрежетом, испуская тучи дыма, трактора под управлением двух «мастеров» зарывались всё глубже в землю своими гусеницами, а покрасневшие от натуги и от спиртного лихачи всё сильнее жали на педали. Сгрудившаяся вокруг толпа зевак восторженно вопила, подбадривая «мастеров», хотя вряд ли из-за шума двигателей и визга гусениц до «соревнующихся» долетали эти вопли. Кончилось эта игра плачевно. Оба трактора закопались по брюхо в землю, их моторы от перенапряжения испустили дух. На следующий день буксиром оба искореженных трактора уволокли на ближайшее кладбище-свалку поломанной техники.

Эти свалки, как мы узнали позже, организовывали в местах, удаленных от дорог и не видимых с них. Начальство, когда оно ехало по широченным развороченным мощными грузовиками грунтовым дорогам, никогда не углублялось внутрь бескрайних полей и лишь видело из окна своих легковушек массивы посевов.

Позже я узнал еще одну немало удивившую меня вещь. Оказалось, что неслучайно Дзюба стал директором совхоза на целине, пересев в это кресло с должности начальника лагеря для заключенных. Значительную долю первоначального коллектива целинников составили механизаторы и шоферы из заключенных, которых освободили условно для того, чтобы они начали осваивать целину. Для них вполне естественно всякая забота о порученной им технике была чуждой, они гробили её, не будучи озабоченными понятиями сохранности социалистической собственности, как это называлось на собраниях. Для них к тому же приказ бывшего начальника лагеря Дзюбы был весомее всех разговоров о благе народа, а для Дзюбы сохранность техники также не была на первом месте. Нужно было поднять целину, засеять её привезенными со всей страны первоклассными семенами, собрать урожай и отчитаться. Всё остальное отступало на задний план.

Отремонтировав трактор и сдав его довольному механику из совхоза, мы остались без работы. Никакого нового задания нам не предложили. Более того, к тому времени мы поняли, что, вообще говоря, наша хуторская жизнь в стороне от остальной массы студентов, никого не волнует. Мы вольготно разместились вдвоем в палатке, поставили её на краю кладбища поломанных механизмов, неподалеку протекала узкая, но глубокая река с мутноватой водой под названием Буруктал. Из нее мы носили раз в день ведро воды, кипятили её на костре и пили. Кормили нас исправно: подъезжал три раза в день грузовичок, и какая-то женщина, сидевшая за его рулем, лезла в кузов, доставала закрытые котелки с едой и вручала их нам, а мы должны были ей сдать помытые котелки от прежней еды. Разносолов, конечно, не было: нас кормили щами и кашей с куском мяса. Нам как-то это надоело. Дня через четыре после того, как мы с Геной начали нашу хуторскую жизнь, к нам прибилось еще два студента – один с экономического факультета, Валя Царевский, и мой друг из нашей группы плодоводов Саша Егоров. Мы, конечно, отбились от основной массы студентов, нашему комсомольскому секретарю это не нравилось, он презрительно прозвал нашу палатку, белевшую на серо-зеленом фоне и хорошо видимую с дороги, «Парусом эгоистов», но нас это не трогало. Валя приехал на целину с гитарой, под аккомпанемент которой он устраивал нам по вечерам у костра концерты, включавшие забавные песенки и баллады собственного сочинения. Они были прекрасными и по форме, и по содержанию, озорными, часто включавшими в себя слова непечатные, но удивительно ладно вкрапленные в текст его песенок. Мы покатывались от хохота, от души веселились, нередко допоздна угощали друг друга выдуманными на ходу историями. Гена писал казавшиеся мне замечательными лирические стихи, он был серьезным и задумчивым человеком, Валя Царевский (мы звали его Царь), напротив, был заводным и готовым исторгать каждую минуту искрящиеся выдумками и хохмами истории. Он был явным жизнелюбом. Еще один присоединившийся к нам студент – Саша Егоров – был прекрасным слушателем. Он раскрывал, как говорится, рот варежкой и слушал с упоением на лице любую чушь, какую мы несли, и жизнь казалась замечательной. Как бы мы физически ни уматывались за день, эти вечера восполняли тяготы жизни и будили воображение.