Читаем Очаг вины полностью

– На Пантелеимона смотришь? – Ученый отметил, что священник перешел на «ты». – Многие сотни людей он излечил от страданий. Даже звери по приказу императора не смогли разорвать его на куски. Сам велел палачам казнить его. Перед казнью палачи ему руки целовали. И в Христа уверовали тысячи, глядя на него. На святом Афоне его мощи хранятся. А в Никомидию каждый год в конце июля паломничество свершается – и православные, и армяне, и католики, и мусульмане приходят. В специальную книгу излеченных записывают... – Отец Сергей умолк, погруженный в свои раздумья.

– Тоже Василий Белый написал, – вдруг опомнившись, сообщил Сергей. – Помнишь, я рассказывал про него?

– Только что вспоминал, – подтвердил Генрих. – Сильная вещь! – он кивком указал на икону.

– Пойдем в дом, – предложил священник, – я знаю, что ты хочешь мне многое рассказать. Ты ведь крепко подумал, прежде чем приехать ко мне, – скорее утвердительно, чем вопросительно, заметил он. – Я рад, очень рад тебя видеть, но... – отец Сергей будто собрался с духом, чтобы закончить фразу, – ...вряд ли я отвечу на вопросы, на которые даже ты не смог.

Они медленно побрели по знакомой тропинке.

Генрих в очередной раз впал в смятение. Почему этот человек всегда разговаривает так, будто ему подвластны чужие мысли, знания, исследования...

– Я, отец Сергей, никогда не собирался сравнивать, тем более противопоставлять свои научные открытия и вашу естественным образом сформированную позицию.

– Видишь, как много можно сообщить в одном предложении. Ты сейчас рассказал мне, что знаешь всю мою прошлую жизнь. А я, не претендуя на научные звания, могу рассказать о том, что тебя ожидает в ближайшие дни, месяцы, годы...

Генриху не хотелось вступать в полемику с доктором наук, пускай и презревшим науку. Он вздохнул, как подросток, и сообщил:

– Мне даже не хочется знать, что будет в отдаленном будущем. Мне нравится сегодняшнее состояние – я полюбил! Понимаете, полюбил... Это может сравниться только с любовью к маме... Я имею в виду именно мою любовь и именно к моей маме... – Генрих немного подумал, а затем, как бы смакуя и углубляя значение сказанного, закончил фразу: – Вике – Виктории Марковне... Правда, ту любовь я потерял... – Ученый задумался.

Сергей, спокойно вышагивая по проблескам замерзшей травы, взял короткий тайм-аут. Генрих в уме насчитал тридцать шагов, прежде чем Сергей заговорил вновь:

– Знаешь, друг мой, потери – это не то, что мы думаем. Любить – значит желать любимому человеку покоя или, если хочешь, комфорта. К сожалению, не все находят гармонию в этом состоянии. Кому-то хорошо в стриптиз-клубе, а кто-то может отдыхать, только выпрыгнув с парашютом из вертолета с высоты четыре тысячи метров... И ощущение потери у всех разное: для кого-то потерять – значит проститься с жизнью, для другого – найти новую, правильную дорогу, для третьего – великодушно отпустить, иногда простить...

– Порой вы говорите загадками, отец Сергей, – прервал Генрих. Очень уж ему хотелось объяснений.

– Скоро ты сам все поймешь, пока что расскажи мне о себе.

Они неспешно прогуливались и беседовали, как старые закадычные друзья. Точнее, теперь беседовал Генрих, отец Сергей кивал и внимательно слушал. Точно так же выслушивал своих пациентов Генрих...

Ученого будто прорвало – он рассказывал Сергею всю свою жизнь: о маме и дяде Мише Есине, об Эльфире и о том, как сделал открытие всей своей жизни; о пациентах и Арине; о Маше... Они уже давно сидели в маленьком деревянном домике отца Сергея.

Он не перебил Генриха ни разу. Кода тот закончил, священник положил ладонь на руку Генриха, полностью накрыв ее. Несколько мгновений голубовато-серые глаза Сергея будто впитывали в себя взгляд Генриха. Сергей начал говорить:

– Когда ты приходил ко мне в прошлый раз, я сказал тебе про твое открытие: ты сам сделал свой выбор и должен за него отвечать. Ты очень близко подошел к осуществлению миссии искусственного контроля естественного и гармоничного процесса. Потому к тебе и пришла эта барышня. Ты не понял, не уловил – она показала тебе путь к искуплению, назови это по-другому – избавление от «очага вины», если хочешь. Совершая после определенного времени любые поступки – хорошие или плохие, – она делала их с одной целью: найти своего ребенка или умереть. Ты думаешь, она поехала на войну, чтобы вымолить прощение? Нет, она искала смерти, оттого и осталась жива. Не пора! – Сергей чуть помолчал. – И не ей решать, – как-то отстраненно сказал он. – Не пора было, – повторил священник, чуть меняя формулировку. – У Генриха почему-то засосало под ложечкой, и ладони покрылись испариной. Ему срочно захотелось увидеть Машу.