– Подожди, успеешь, – снова прочитал его мысли Сергей. – Просто хочу, чтобы ты знал – она добилась всего, о чем мечтала почти всю сознательную жизнь. Добилась всего одновременно... Ей хорошо... Намного лучше. – Он замолчал, предоставив возможность Генриху проанализировать сказанное. – Теперь иди. Не забудь, что она-то как раз полностью искупила все свои грехи и ошибки, на ней нет ни единого темного пятна. И к тебе она пришла для того, чтобы ты понял, кто все решает.

– Но как, каким образом я могу это понять?

– Иди к ней, и все поймешь.

Генрих неуверенно встал и, тревожно взглянув на часы, подумал, что сон Маши затянулся. Он проговорил с Сергеем более двух часов, следовательно, ушел около трех часов назад. Почувствовав неладное, ученый через несколько секунд преодолел расстояние между столовой и каморкой, где спала Мария.

Покой

Она лежала неестественно прямо, вытянув руки по швам, – совсем не так, как застал Генрих, проснувшись утром. Лицо, все такое же бледное, даже еще бледнее, было озарено невероятно счастливой, легкой, какой-то неземной улыбкой, губы были почти белыми и, казалось, слились по цвету с лицом. Он легонько дотронулся пальцами до них. Они были холодны и безответны... Генрих в изнеможении опустился на колени и опустил голову на Машино плечо. Ему показалось, что она чуть пошевелилась, и он хотел было в порыве растрясти ее, чтобы она очнулась от этого глупого, нелепого сна, который не входил в его планы, нарушая все законы справедливости... – Не тревожь ее, попрощайся, – донесся, как в тумане, голос Сергея. Ученый не помнил, сколько времени прошло, до того как огромная и тяжелая ладонь священника (так ему показалось) легла на его плечо.

Он поднял голову и беспомощно уставился на Сергея, тот заметил, что на висках среди темных кудрей явно проявились две белоснежные пряди. Темные глаза ученого были сухими, только на щеках засохли два соленых ручейка скупых слез прощания... Или потери? Той самой, о которой говорил отец Сергей: когда надо отпустить, если хочешь, чтобы тому, кого любишь, было хорошо?.. Генрих никак не мог подумать, что отпустить можно и так... Вернее, раньше он не смог бы подумать, а сейчас внутри у него зародилось и будто росло какоето странное чувство: душа была исполнена светлой, глубокой, спокойной грусти, которая, казалось, обволакивала вселенную. В этом облаке будто можно было утонуть и раствориться, это и была та самая настоящая печаль безысходного понимания необратимости.

– Ей правда теперь лучше? – спросил он у Сергея.

– Не сомневайся, – ответил Сергей.

– Что же мне теперь делать? – неуверенно произнес гений.

– Как что? Ехать. Сам знаешь куда. Здесь ты точно больше никому не поможешь. Поезжай, я все сделаю сам. В тебе ее тело точно не нуждается. А душа... Во всяком случае, не сейчас.

Сергей перекрестил вслед уходящего Генриха. Тот шел и не верил, что с момента приезда в монастырь прошло менее суток.

Поезд

Поезд Москва – Ростов отправлялся с платформы Казанского. На перроне всего-то и было что пара облезлых дворняг в надежде на подачку из поездных объедков и прислонившийся к столбу бородатый побирушка с доисторическим деревянным протезом вместо одной ноги. Несмотря на потрепанный и убогий вид, бородач с большим достоинством курил красное «Мальборо», изо всех сил пытаясь привлечь внимание одинокого мужика с кучерявой темной шевелюрой, прочерченной двумя ровными седыми прядями, светящимися карими глазами в очках, уверенно сидящих на горбатой переносице. В руках у мужика была небольшая потрепанная дорожная сумка остаточного красного цвета, которую можно было смело выбрасывать на помойку. Бродяга подумал: «Надо же, прямо на черта похож. Но не таких видали, ишь, разодетый какой, а дырявую сумку взял для отвода глаз! Больно нынче все хитрые стали...» Нищий собрался было затянуть свою присказку на тему: «Подайте безродному...» Когда очкарик посмотрел на бродягу, тому вдруг стало неуютно.

Слишком грустным и пронзительным, как рентген проникающим внутрь, был взгляд этого нестарого и вроде холеного, мужика. «Ну его к черту, может, блаженный какой!» – решил про себя побирушка и, бережно припрятав окурок в пачку, поскакал, опираясь на костыли, к привокзальной площади. Собаки нехотя поплелись за ним – лохматый интеллигент в оправе их не интересовал.