Через полчаса иностранные литераторы под конвоем нашего, еле шевеля ногами и языками, закутавшись в одеяла, ступили на гостеприимную угличскую пешеходную дорожку. Несмотря на то что дядя Миша тоже выпил, он строго контролировал ситуацию и судорожно оглядывался по сторонам в поисках указателей для туристов. Знаков не было. Теплая компания добрела до сельпо, и тут Есин остановился как вкопанный. Прямо перед ним приветливо указывали на места, достойные посещения туристов, два знака: один – налево, другой – направо. На левом было написано «Музей тюремного творчества», на правом – «Музей водки». Есин сначала немного растерялся, не зная, какую из достопримечательностей посетить в первую очередь, но вовремя сообразил, что если пойти сначала в музей водки, можно оттуда и не выйти, поэтому широким жестом пригласил иностранных гостей полюбоваться поделками заключенных «Угличской городской тюрьмы». Слава Богу, гости ни бельмеса не соображали по-русски, поэтому приняли шахматы из хлеба за раскопанные археологами свидетельства древней цивилизации. В принципе музей и был очагом древнейшей культуры института наказания. Судя по всему, поделки зеков из хлебного мякиша поразили воображение иностранцев. «Как бы вы удивились, если бы на самом деле узнали, что это такое», – подумал дядя Миша и заметил, что в музей вошла довольно шумная компания мужиков, которые легко могли бы претендовать на позицию авторов тюремных изделий. Возможно, они принесли новые экспонаты, а может, просто пришли поддержать товарищей в неволе. Полюбому сытых и пьяных иностранцев нужно было уводить. Следующий пункт назначения – музей водки. Для того чтобы не пускаться в долгие объяснения, Есин запасся еще парой бутылок и устроил прямо в музее «дегустацию» продукта. Гости оживились и, кажется, перестали задавать глупый вопрос: «А где же шедевры деревянного зодчества?» Их вполне устроили шедевры ликеро-водочного комбината и подневольного рукоделия. Вторую бутылку распивали по пути на теплоход. Дальнейшее пребывание на борту запомнилось смутно, поэтому пролетело незаметно. Иностранцы были почему-то сильно рады прощанию с теплоходом и Мишей, поэтому чуть не взасос целовали его по пять минут каждый. Дядя Миша получил премию от Союза писателей за прием высочайшего уровня, оказанный иностранным литераторам.

Таких историй в запасе у дяди Миши были тысячи. И когда он был в форме, его слушали раскрыв рты.

Но сейчас у Генриха челюсть отвисла по другой причине. Дядя Миша был в халате. Он даже не соизволил надеть брюки.

Прощание с юностью

«Хорошенькая ситуация, – подумал Генрих, – безутешная еврейская вдова в объятиях ближайшего друга покойного!» Мозг будущего ученого был собран и не позволял лицевой мускулатуре делать то, что ей хочется. Ей хотелось сжаться в отвратительную скорбную гримасу, собрать брови домиком, затрясти губами и выпустить из слезных желез подступающую жидкость. Генрих с особенной благодарностью отметил, что голосовые связки как-то натужно растянулись и отказались выдавать фразы обычным манером, голос звучал низко, грубо и беспристрастно. – Привет работникам искусства и культуры! Как это вас угораздило, дядь Миш, предстать в таком неформальном виде? Я понимаю, если бы на улице хлестал ливень и вы промокли. Или недоумок-водитель обрызгал вас грязью возле нашего дома... Или моя мама работала бы вашей личной портнихой... Или уркаганы обчистили вас до нитки... Или...

– Генрих, ты подсказал мне слишком много вариантов для выхода из ситуации или из этой квартиры. Хотелось бы сказать, что из ситуации я выйду, а из квартиры – никогда, но, очевидно, юмор сейчас неуместен. – Есин, как ни странно, даже в таком жалком виде сохранял самообладание. – Тем не менее я понимаю, что ты достаточно взрослый человек, чтобы не строить иллюзий. То, что ты увидел, не сегодня-завтра стало бы достоянием общественности.

– Спасибо, что в моем лице вы видите так много разных людей, – съязвил Генрих.

– Подожди, сынок...

– Я вам не сынок и, уверен, никогда им не стану. Смею напомнить, что обучаюсь науке, которая на молекулярном уровне разъясняет, что такое сынок и дочка.

– Кто такие сынок и дочка? – с нажимом на КТО ТАКИЕ автоматически поправил Миша-литератор. При этом его лицо оставалось безучастным.

Генрих молчал, сраженный самообладанием Есина. Тот, выждав тридцать секунд, продолжил: