Слава Богу, позади то время, когда Арине казалось, что ловля серых хвостатых тварей не за горами. Генрих тогда приходил очень грустным и неразговорчивым. По отрывочным сведениям, собранным в минуты редких откровений, ситуация в научно-исследовательском мире была аховой. По крайней мере, большинство сотрудников лаборатории Генриха изъявили желание уволиться. Арина знала всех до одного: Марину Львовну, от которой не ожидала такой подлости; ее ухажера Виктора Палыча по кличке МПС; Виталика – ботана; Максима, Светочку... Впрочем, от нее-то можно было ожидать любого поступка. Что хорошего может сделать молодая вертихвостка, у которой мозг от рождения разместился в совершенно другой части тела... Не появись тогда в лаборатории этот парень, Борис, судьба гения могла сложиться совершенно по-другому. Ведь Генрих остался в лаборатории один.

Надежда

Все. Генрих остался почти один. Его не покинули только Максим, в котором Генрих узнавал себя в молодости, и Арина. Максим совершенно бесплатно выполнял поручения босса по курьерской части, Арина теперь совмещала работу по дому и уборку в лаборатории. Финансирование прекратилось почти полностью. Исследования, которые требовали постоянных денежных вливаний, похоже, никого не интересовали. Народ будоражили только два вопроса: куда все катится и что с нами будет? Ответа не знал никто. Дни тянулись в бесконечном ожидании чуда. Впрочем, в чудеса Генрих не верил. Не мог себе этого позволить. Он тупо приходил в пустую лабораторию, сравнивая ее с агонизирующим животным. Давно начатые исследования не могли быть продолжены в полном объеме. Нужно было выбирать – или упразднить никому не нужную контору, на которую раз в квартал поступали мизерные дотации, либо активно делать вид, что внутри двухэтажного желтого здания кипит научная деятельность. Генрих не выбрал ни то, ни другое, он методично продолжал исследования, которые вел самостоятельно, даже не посвящая в это вышестоящее начальство. Начальству не было никакого дела до маньяка-одиночки и его лаборатории, устаревшей морально и физически. А может, бугры надеялись, что рано или поздно терпение Генриха иссякнет и он сам попросит об увольнении.

В таком скорбном режиме он протянул почти два года и уже всерьез подумывал заняться предпринимательской деятельностью, но...

Однажды дверь лаборатории тягуче-жалобно заскрипела, исполняя свою любимую песню о безответной любви к косяку, и в помещение протиснулся огромный симпатичный мужчина лет сорока. Он был лысоват, имел накачанный торс и невероятно голубые, почти прозрачные глаза. Он осторожно, как бы принюхиваясь, пробирался мимо законсервированного оборудования, письменных столов, закрытых и заклеенных лентой «опломбировано» дверей, пока не увидел единственное помещение, на котором не было клейма «посторонним В». Человек осторожно и робко постучал. Ответа не последовало. Тогда посетитель толкнул приоткрытую дверь и проник внутрь светлого, немного потрепанного, но все-таки руководительского, кабинета. Он был пуст. Гость неуверенно оглянулся, и на лице его отразилось сомнение. Губы подернула скептическая ухмылка. Кабинет был обставлен в лучших традициях советского начальственного института. Над потрепанным письменным столом висел выгоревший портрет Ельцина, который, вероятно, сменил портрет Горбачева, покрывавший невысокую стопку прочих портретов. До следующего портрета, очевидно, не дошли руки. Или нечем было заплатить за его водружение. Тем не менее, несмотря на задержку в погоне за сменой эпох, строев и властей, в помещении не было ощущения затхлости, вековой пыли и неприбранности. Казалось, уборка ведется регулярно и тщательно. Новомодная отжатая тряпка с ведром и шваброй подтверждали догадку. Более того, на столе отдыхала чашка с остатками ароматного кофе «Президент» и нарядной кузнецовской тарелкой, перегруженной датским печеньем и конфетами «Аленка». Пришелец нервно оглянулся. Живой дух предполагал наличие контурируемого существа, с которым можно было бы поговорить. Существа не было видно. Посетитель осторожно подошел к старомодному телефону, стоящему на столе, и поднял увесистую желтую трубку, надеясь извлечь хоть какой-нибудь звук из необитаемого пространства. Тщетно. Трубка молчала. Вдруг лысый как-то сжался. Лицо его сделалось жалким и беспросветно несчастным. Он безвольно опустился в потертое коричневое кресло и обхватил голову руками.