В этот момент подъехала полицейская машина. Два амбала выбрались из машины и направились вразвалочку, такой полицейской походочкой, к библиотекарше и Джозефу. Они встали рядом с Джозефом, и он немного попятился, чтобы полицейские не оказались у него за спиной. Полицейские начали о чем-то спрашивать библиотекаршу. Она в ответ кивала.

Она снова что-то сказала Джозефу.

Джозеф тоже кивнул, и тогда один из здоровенных полицейских положил руку ему на плечо.

Джозеф сбросил ее, что не понравилось большому полицейскому. Полицейский встал вплотную. Джозеф сделал шаг назад, и я понял, что он собирается делать.

Думаю, библиотекарша тоже.

Она остановила полицейского жестом и сказала что-то еще. Все трое посмотрели на нее. Она сказала еще что-то и быстро ушла в дом.

Джозеф так пристально наблюдал за ней, что даже не заметил, как другой полицейский обошел его сзади.

Потом библиотекарша выбежала, в руке у нее была фотография.

Библиотекарша протянула снимок Джозефу, он стал его разглядывать. Он не сводил с фотографии глаз. Библиотекарша положила руку Джозефу на плечо – он не вздрогнул, продолжая смотреть на фотографию, – и повела его к своей машине. Она обернулась к полицейским, и те остались стоять на месте. Подведя Джозефа к задней двери, библиотекарша открыла ее и сказала:

– Садись.

Джозеф оглянулся на полицейских.

– Пожалуйста, Джозеф, это лучшее, что мы можем сейчас сделать…

Я тоже посмотрел на двух полицейских. Они все еще следили за нами.

– Джозеф, – позвал я.

Он посмотрел на меня.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

– Ищу тебя.

Джозеф улыбнулся. Правда. Улыбнулся. В восьмой раз. По-настоящему, без всяких «типа того».

Джозеф сел в машину и наклонился ко мне.

– Посмотри! – сказал он и показал мне фотографию Юпитер.

БИБЛИОТЕКАРША отвезла нас обратно на Мейн-стрит, где стояли мои родители и ждали нас. Когда мы вышли и мама увидела Джозефа, она бросилась к нему. Непонятно было, собирается ли она обнять его или поколотить.

Наверное, мама и сама не знала.

В конце концов она обняла его. И отец тоже.

Даже библиотекарша обняла Джозефа.

– Вы так похожи, – улыбнулась она. – Юпитер такая же упрямая.

Джозеф слушал. Он впитывал в себя каждое слово о Юпитер, чтобы запомнить и сохранить его в своем сердце.

– Мы хорошо о ней позаботимся, – сказала библиотекарша.

– Я же ее отец.

– Я буду рассказывать ей о тебе и буду тебе писать. Обещаю.

– Передайте ей, что я… – Джозеф не договорил. Его рот начал кривиться.

– Обязательно, – сказала библиотекарша.

По дороге домой Джозеф почти не разговаривал.

Мы остановились в закусочной, чтобы его покормить. Ведь он почти два дня голодал, только позавтракал с пастором Гринлифом и доел баптистские картофельные чипсы. Съел он столько, что отец дважды заглядывал в бумажник, проверяя, хватит ли денег.

Мы успели вернуться домой к вечерней дойке. Рози увидела Джозефа и радостно замычала.

А потом он заглотил ужин так, будто мы даже не заходили в закусочную.

ВЕЧЕРОМ ДЖОЗЕФ стоял у окна в холодной темноте. Он держал фотографию Юпитер, смотрел на нее, потом на небо, потом снова на фотографию. Я уже почти засыпал, когда он спросил:

– Ну что, Джеки, ты все еще меня защищаешь?

– Ага. И я – Джек.

– Да. – Затем он поднял глаза на Юпитер. – Спасибо.

Не знаю, ложился ли он спать в ту ночь.

<p><strong>восемь</strong></p>

ЗА СЛЕДУЮЩИЕ ПАРУ ДНЕЙ Джозефу было много всего сказано. Миссис Страуд говорила о правилах и нарушениях, о зрелости и понимании границ, и «о чем ты вообще думал», и «разве тебе не понятно» и так далее.

А завуч Кантон говорил о пропусках школы, обязанностях, прогулах, соответствии ожиданиям, «кем ты себя возомнил», «правила существуют для всех» и тому подобное.

Мы снова начали ходить в школу пешком, так как Джозеф совершенно не хотел слушать еще и мистера Хаскелла в автобусе. Отец сказал, что это нормально.

А вот о ком Джозеф готов был слушать всегда, так это о Юпитер, и библиотекарша сдержала обещание: она писала каждую неделю. До конца января и весь февраль в основном по понедельникам приходили письма. Иногда Джозеф зачитывал нам что-нибудь из них или показывал новую фотографию. Он постоянно держал их при себе. Отец сказал, что это тоже абсолютно нормально.

И знаете что? Теперь по ночам Джозеф не вспоминал во сне о Стоун-Маунтине.

Утром мы шли в школу в темноте, но когда возвращались, было еще светло и уже не так холодно. У старой Первой конгрегациональной церкви мы играли в снежки, и Джозеф прятался за табличкой «Проезд закрыт», а иногда мы просто кидали снежки в колокол. Дома шла подготовка к варке кленового сиропа, и мы спустили с чердака сарая кадки, краны и шланги и все это перемыли. Мы кололи дрова – у Джозефа это здорово получалось – и складывали их у сарая, где варят сироп. А в Малом хлеву беспокоился Квинт Серторий. Наверное, догадывался, что скоро придет пора тащить сани по лесу. Конь так застоялся за зиму, что был готов на все, только бы выйти на волю.