Читаем Обретая Юпитер полностью

– Интересно, как бы это выглядело? – сказал он.

Я посмотрел на церковь позади нас.

– Что?

– Ничего.

И он снова уткнулся в «Октавиана Пустое Место».

КОГДА ПОСЛЕ ОБЕДА мы отправились в хлев, все еще шел снег и дул ветер. Джозеф немного почесал Рози крестец, чтобы ее успокоить (а она в ответ промычала Джозефу, что любит его), а потом сел доить. Я доил Далию. Обычно Джозеф доил с закрытыми глазами, прижавшись щекой к Рози, как к подушке. Но сегодня он посмотрел на меня и спросил:

– И когда же ты расскажешь?

– Расскажу что?

– Чего ты так психуешь.

– Ничего я не психую.

– И Далия сейчас топает задней ногой, потому что ты спокоен как слон?

– Она не топает.

И, как нарочно, в этот момент Далия топнула ногой. Дважды.

– Просто она не в духе, – сказал я.

Джозеф промолчал.

– Джозеф, ты знаешь Ника Портера?

– Знаю.

– И Брайана Босса?

Джозеф кивнул.

– И Джея Перкинса?

Снова кивнул.

– Держись от них подальше.

– Почему? Ты запал на Ника Портера?

– Заткнись. Просто держись от них подальше.

– С чего бы?

Далия снова топнула ногой. Дважды.

– Слушай, Джеки, не переживай. Я встречал всех этих парней раньше.

– Нет, не встречал.

– Встречал.

– И где же?

– В Стоун-Маунтине.

Я немного опешил.

– Но их же не сажали в Стоун-Маунтин!

– Как и тебя. Слушай, имея дело с такими парнями, ты бьешь первым и ломаешь нос ближайшему. Остальные начинают паниковать, потому что кровь, потому что все серьезнее, чем они думали, когда ввязывались, – и отстают.

– А если не отстают?

– Тогда им пригодится защита. Ты про них хотел мне сказать? Это все?

Я кивнул.

– Похоже, не все, – сказал Джозеф.

Он ждал. Долго.

– Я рад, что ты здесь, – наконец выдавил я.

Джозеф перестал доить. Через мгновение он продолжил, и единственным звуком в хлеву был плеск молока.

СНЕГОПАД ПРЕКРАТИЛСЯ, но в следующие несколько дней температура так упала, что о минус восемнадцати можно было только мечтать. Днем искрился в морозном воздухе лед. А ночью светили яркие и острые звезды. Утренняя заря поднималась прямым прозрачным столбом. Закат гасил день в мгновение ока. Без шуток. Только что царил яркий дневной свет, и вдруг, не успеешь оглянуться, тебя накрывает полная темнота, будто она за тобой охотилась.

Было так холодно, что даже Джозеф, как только мы вернулись домой, надел длинные кальсоны, выданные ему мамой. А ведь еще недавно он заявлял, что в жизни не наденет ничего подобного.

В Большом хлеву коровы жались друг к другу, чтобы согреться, в Малом хлеву мерз Квинт Серторий, и мы с Джозефом накрыли его тяжелой шерстяной попоной. Он поначалу тряс холкой, а потом запрокинул голову, заржал и топнул передним копытом. Но не так, как Далия. Когда Квинт Серторий доволен, весь хлев трясется от топота.

Увидев это, Джозеф улыбнулся. Типа того. В четвертый раз.

В пятницу похолодало еще сильнее. Мы с отцом закончили дойку, пока Джозеф был у психолога. Отец попросил:

– Джек, принеси пару лопат для снега.

Мы спустились к пруду и начали очищать лед. Снег на таком морозе был как пыль, разлетался в стороны от малейшего ветерка. Наш пруд невелик – уже через полчаса мы очистили его целиком. Под снегом оказался чудесный лед: гладкий и скользкий, светло-зеленый и белый. Лежа на таком чистом прозрачном льду, по краям, где мелко, можно увидеть камешки, затонувшие палки, песчаное дно. Отец сказал, что толщина его сантиметров двадцать:

– Помнится, в прежние времена мы заготавливали такой лед для погребов.

Потом отец немного расчистил снег на берегу пруда, а я принес со двора три вязанки дров. Мы развели костер и пошли в дом за коньками.

Мы как раз выходили из дома, когда подъехали мама с Джозефом.

– Что за глупости вы затеяли? – спросила она.

– Иди полюбуйся, – ответил отец. – Ты тоже, Джозеф, – и протянул ему пару коньков.

День клонился к закату, пламя костра отражалось на гладком льду… Мама всполошилась, дескать, ей надо готовить ужин, мальчикам пора садиться за уроки, и вообще… Но отец обнял ее, она рассмеялась, и мы, по очереди сидя на поленнице, зашнуровали коньки.

Уже взошла луна.

Я в первый раз этой зимой вышел на лед, но сразу все вспомнилось. И то, как нужно оттолкнуться, и как коньки скользят по льду, и как твои колени знают, что делать, и как наклоняться на поворотах (пруд у нас действительно небольшой), и как вращаться, и как твои пятки внезапно убегают вперед и дрожат на неровном льду, и как холодит все лицо, и глаза, и губы, и как блестит лунный свет и отражается костер на льду, и как мама и папа катятся, держась за руки, и как ухает испуганная сова, и как поезд свистит вдали… Все было по-прежнему.