Читаем Обреченность полностью

– А ну прекратить разговорчики, а то из-за ваших языков все сейчас обратно по своим баракам пойдем, разбазарились, как бабы.

Все точно по команде потянулись за папиросами. Красноармейцы не обращали на них внимания. Один дремал, подняв воротник полушубка и зажав между ног винтовку, другой чему-то улыбался, глядя на убегающую из-под машины заснеженную дорогу.

На аэродроме их уже ждал военный транспортный самолет, несколько красноармейцев грузили в него какие-то ящики. Хмурый лейтенант передал пакет с документами капитану госбезопасности, наблюдавшему за погрузкой. Козырнув, лейтенант укатил на доставившем их грузовике. В самолет кроме них забрались двое солдат, но уже не с винтовками, а с автоматами, капитан, принявший дела, и моложавый майор, который, судя по всему, был здесь старшим. Все расселись на ящиках. В самолете воняло бензином, и одного из солдат постоянно укачивало. Зеленый от подступающей тошноты, он сглатывал набегающую слюну, опасливо косясь в сторону майора. Завернувшись в полушубок и привалившись к вибрирующей стенке самолета, Костенко задремал, не обращая внимания на болтанку и воздушные ямы. Потом была дозаправка горючим на каком-то заснеженном аэродроме. Снова ровный и монотонный гул моторов.

Через несколько часов кто-то произнес – Москва. Пассажиры прилипли к иллюминаторам, но это была еще не столица. Самолет сделал круг и пошел на посадку. Приземлились они на одном из подмосковных аэродромов, у взлетной полосы уже стояли две черные «эмки».

С аэродрома их доставили на гарнизонную гауптвахту. Несмотря на поздний час, всех накормили горячим ужином, развели по комнатам для комсостава. В каждой комнате стояло по две солдатских кровати, застеленных белыми простынями, тумбочки, стол, большое зеркало. Засыпая, Алексей подумал, что, когда ехали по ночным улицам, не было видно привычных московских огней. Город жил в военном режиме, соблюдая светомаскировку. Но заснуть ему не дали, пришел радостный, возбужденный Рябушинский, присел на кровать:

– Алексей, а ведь живем! Я так думаю, что еще и повоюем. Веришь, до последней минуты не был уверен, что вырвались из этого ада. А теперь вижу, что самое страшное уже позади. Лешка! Нам поверили, значит, скоро снова будем бить фашистских гадов. Четыре года я каждый день и каждую ночь думал об этом. Пусть дают хоть полк, хоть батальон, роту, зубами буду рвать гадов, как в Испании.

Костенко нарочито зевнул:

– Я вам рекомендую пойти спать, Андрей Петрович. Думаю, что завтра у всех будет трудный день, и советую хорошо к нему подготовиться. Мне кажется, что если мы даже и вырвались из лагеря, нам будет ничуть не легче, чем прежде.

Рябушинский обиделся, вскочил с кровати и ушел в свою комнату, рассерженно стуча каблуками. Лежавший в углу Мильштейн подал голос:

– Зря вы так с Андреем Петровичем, он человек искренний, говорит то, что на сердце. В свое время именно за это и пострадал. А уж того, что на допросах перенес, это не каждый вынести сможет. Следователи пальцы дверями ломали, спать не давали, зубы напильником стачивали, стулья на голове ломали, но все выдержал, ничего не подписал и никого за собой не потянул. Может быть, это упорство спасло тех, кто сейчас врага бьет.

Костенко сделал вид, что спит. Мильштейн еще долго что-то шептал, но он не слышал. Глядя в зарешеченное окно на холодные московские звезды, Алексей сцепил зубы, чтобы не закричать и не заплакать от запоздалого страха:

– Господи, я ведь вернулся почти с того света.

Утро началось со звонка будильника. После завтрака вместе с сержантом госбезопасности пришел старик-портной в очках с толстыми стеклами и портняжным метром.

Не задавая лишних вопросов, он обмерил грудь, рост, талию, записал все в толстую дерматиновую тетрадь. Сержант выдал каждому по пачке «Казбека». Арсеньев не удержался и здесь. Едко заметил:

– Наша ценность возрастает с каждым днем, вчера курили Беломор, сегодня Казбек, не исключено, что завтра нам будут давать уже «Герцеговину-Флор».

Рябушинский резко оборвал его:

– Не исключено, что с таким настроением ты очень скоро будешь опять выпрашивать у блатных закрутку махорки.

Все сделали вид, что не заметили ссоры. Уже после обеда привезли новую форму. Алексей расправил перед зеркалом складки под портупеей. Из зеркала на него смотрело чужое, но страшно знакомое лицо, с посеребренными висками и упрямой складкой у рта.

Вечером привезли парикмахера, он постриг и побрил Костенко, побрызгал на него «Шипром», улыбнулся, оставшись доволен своей работой. Алексей прикрыв глаза оставался сидеть в кресле. Давно уже забытый запах одеколона, щелканье ножниц растревожили сердце. Неожиданно стало страшно от чувства, что это лишь сон, и ощущения близости пропасти. Костенко встал, одернул гимнастерку, кивком головы поблагодарил мастера.

С улицы донесся гудок машины. Появился тот же сержант, что привозил закройщика.

– Машина пришла, – сказал он.