Читаем Обреченность полностью

– Готовься, Сережа, к большим сражениям, скоро будем в Москве. Сейчас у тебя будет баня, парикмахер. Потом явишься в дивизион, доложишь, что прибыл. Кононов знает, что ты у меня. – Вошедшему уряднику он приказал: – Накормить! Одеть, обуть!

Муренцов повернулся через левое плечо, шагнул к двери. Вопрос застал его врасплох:

– Сергей, ты слышал что-нибудь о своих?

Сердце ухнуло вниз, он выдохнул:

– Галя, Сережка, что с ними?

Кречетов озадаченно потер переносицу.

– Не знаю. Я имел в виду твою мать и сестру. Мне довелось встретиться с Екатериной Владимировной, в 40-м, в Париже. Катенька живет во Франции, она теперь мадам Бусенар. Сергей Владимирович Муренцов, батюшка твой – погиб, подробностей я не знаю. А Мария Александровна еще ничего, очень бодрая и жизнерадостная женщина. Да ты что, брат? Никак раскис?

Муренцов смахнул с лица непрошеную слезу:

– Соринка, господин полковник. Разрешите идти?

Вышел, не чувствуя ног и не видя земли под ногами от застилающих глаза слез.

* * *

Апрельским утром 1942 года зэка Костенко почему-то не вывели на работу. На утренней проверке нарядчик отложил в сторону его карточку, приказал ждать в бараке. В десять часов в барак пришел старшина Скоробогатько, недовольно пробурчал:

– Живо одевайся, контрик, пойдешь со мной.

Лагерная жизнь отучила Костенко от высокомерия, даже с такой скотиной, как этот старшина, нужно было ладить и находить общий язык. Поэтому он спросил:

– Куда поведешь, Егорыч?

– Куды, куды? На кудыкину гору. Не бойся, не на расстрел. Стрелять у нас только капитан Митин водит, а все остальные добрые, гуманисты. Гы-ы-ы-ы! – Потом старшина подобрел, вспомнил, наверное, что этот контрик когда-то был в больших чекистских чинах. Иногда такие все же вырываются, и потому с ними особо грубить не надо. Вон товарищ Сталин тоже в царской тюрьме сидел, а потом… К тому же этот был вежливый и уважительный – несмотря на то, что с самим Дзержинским в свое время за ручку здоровался. – Хозяин тебя вызывает, майор Карпов.

У вахты уже стояло пятеро зэков, все бывшие военные. Полковник Сизов, прибывший с ним одним этапом. Комдив Рябушинский, добивающий четвертый год в зоне, комбриги Мильштейн и Арсеньев, дивизионный комиссар Ясулович. Все были не из новой поросли сталинских выдвиженцев, а люди опытные, тертые, успевшие повоевать. С Андреем Рябушинским Костенко в одно время был в Испании. Когда было время и хватало сил, они вместе вспоминали общих знакомых. Вот только учитывая специфику прежней службы и деятельности, Алексей лично знал франкистских и немецких генералов, Рябушинский – республиканцев и советских советников.

Они отошли в сторону, закурили.

– Как думаешь, чего нас хозяин вызвал? – затягиваясь, спросил Рябушинский.

– Тут и гадать нечего, либо расстреляют, либо воевать пошлют. Сам понимаешь, война, тут без вариантов, – ответил Костенко.

– Хорошо бы, конечно, второе, – усмехнулся бывший комдив. – Дорого бы я дал, чтобы снова как в Испании. Помнишь?

Алексей подхватил вполголоса:

За серым дощатым забором виднелась колючая проволока, сторожевая вышка со скучающим часовым, поникшие под тяжелыми снеговыми шапками ветви сосен, а вокруг – блестяще-искристый белоснежный ковер. А перед их глазами стояла рыжая пустыня, камни, нищие деревушки, отделенные одна от другой перевалами. Жаркое испанское солнце, тяжелый, удушливый зной, шеренги испанских добровольцев и фалангистов. Испания…

Шепотом пели уже на испанском.

Помолчали, вспоминая каждый свое.

– Вы хорошо говорите на испанском, Андрей Петрович.

Рябушинский рассмеялся горько:

– Конечно. Я же не Гриша Кулик, который за год войны в Испании так и не выучил ни одного слова.

– Гриша Кулик?.. Он же генерал Купер? Военный советник командующего Мадридским фронтом Хосе Миаха?

– Он самый. Ни дна ему, ни покрышки.

Костенко хорошо знал Рябушинского и был уверен, что он не побежит с докладом к куму. Поэтому сказал то, что думал:

– Ты знаешь… зайца можно бесконечно учить игре на флейте, но музыкантом он все равно не станет. И конюха тоже можно бесконечно учить военной науке, но полководцем ему не стать. Ни-ко-гда. Ладно, пойдем, вон уже старшина по нашу душу бежит.

Послышался задыхающийся от быстрого бега матерок Скоробогатько.