Наконец этому пришел конец. Клерк вернул свиток Джорджу. Джордж отдал его Чандре Сену. Чандра Сен поклонился. Английская группа спешилась с лошадей, жители деревни отступили в свои дома. По улице скрипели воловьи повозки Уильяма. Дворецкий Шер Дил, пыльный и уставший, спешился со своего осла и подошел, чтобы спросить о жилье, отведенном на ночь.

Чандра Сен пересек двор рядом с Уильямом, извиняясь за бедность его дома и его непригодность для приема европейских дам и господ. Уильям рассеянно отмахнулся от протестов; он уже останавливался здесь раньше и знал, что слова пателя были вопросом формы. Его разум искал источник своего нынешнего отвлечения. Что-то его расстроило так, что он не мог заботиться ни о пателе, ни о Джордже, ни даже о Мэри. Дело было не в неразберихе, возникшей после окончания церемонии. Это было ничто; в своем собственном суде ему приходилось рассматривать дела и выносить решения, несмотря на аналогичные потрясения. Возможно, дело в присутствии Джорджа Энджелсмита во время его медового месяца и в ощутимом напряжении, которое это вызвало у Мэри. Он нахмурился и пнул камешек. Камешек покатился в сторону одной из собак. Они все еще рычали. Он заметил плоское, бесстрастное лицо человека, который их держал, коренастого человека, Бхиму, деревенского сторожа; сильного, молчаливого человека.

Черный гнев убегал в глубинах его сознания, но он увидел его и уловил. Это было завуалированное оскорбление Джорджа в адрес реки, в адрес толпы, ожидавшей его выше по течению. Чандра Сен об этом не упоминал; следовательно, это не было его, Уильяма, делом — по словам Джорджа. Джордж может попасть в ад.

Он сказал, прерывая легкие извинения Чандры Сена: «Патель-джи, что делала эта толпа вверх по течению от парома, на этом берегу?»

Патель остановился одной рукой на перилах ступенек, ведущих к его дому. Он медленно повернулся лицом к Уильяму. Его длинное лицо было сдержанным и грустным. Он сделал паузу на целую минуту. Джордж подошел, остановился и поднял брови. Уильям почувствовал, как рука Мэри остановилась на его руке.

Чандра Сен сказал: «Я собирался поговорить об этом, когда мы были одни». Говоря это, он взглянул на Джорджа и снова отвернулся, и в его глазах отразился мир печали и отвращения. Сердце Уильяма согрелось к нему, потому что он чувствовал родство между этим человеком и им самим; потому что отвращение в больших глазах было к умному, сообразительному, блестящему Джорджу Энджелсмиту; потому что горе было к нему, что он поднял эту тему, ее предзнаменование все еще безымянное, но принимающее дурную форму, в то время, когда Джордж услышал, что нужно вернуться с рассказом мистеру Уилсону.

Чандра Сен сказал: «Жена ткача гопала завтра вечером станет сати».

<p>Глава третья</p>

—На следующее утро мысли Уильяма все еще были заняты словом, идеей и конкретным примером, который он сейчас видел. Всю свою жизнь в Индии он пытался испытывать к сатти автоматическое отвращение своих собратьев-англичан и христиан. Отчасти ему это удалось, но за этим всегда скрывался блеск уважения и восхищения. Его медлительный ум боролся сам с собой. Мужчина умер; его жена любила его, возможно, так же, как Ева любила Адама —«он только ради Бога, она ради Бога в нем»; тогда ее дух, который был частью его, не имел дома на земле; она стала шелухой плоти, необитаемой, продуваемой холодными ветрами; только когда ее тело присоединится к ее духу, который был с ним, она сможет снова жить. Была ли какая-то концепция красивее? Но почему же тогда мужчина не был частью женщины? Почему мужчина, любивший свою жену, не пошел к ней таким же образом?

Но идея все равно была прекрасной. Когда пришло время женщине стать вдовой, ее тело действительно могло представлять собой уродливую оболочку, покрытую шрамами и искаженную тяготами многих лет. С верой это был такой маленький шаг, чтобы подняться в огонь и уйти от сгибания спины, ноющих суставов и холодного очага. Один шаг вверх в пламя, а затем взлететь на поднимающемся дыму, питаемом нефтью, в место рядом с ярким солнцем, где не было ни ночи, ни голода.