Читаем О Томасе Майн Риде полностью

Средний американец такого раздвоения, как фурьеристы, понятно, не знал. Высокая цель его не беспокоила, в средствах он тоже не видел ничего особенного. Демократия, экспансия, открытый для завоевания континент сливались для него в одно: это наша судьба. Нечеловеческие труды погибших от голода, жажды и индейской стрелы первопоселенцев требовали довести дело до конца. Какие же условные, проведенные на карте границы могли тут остановить?

В областях, где приходилось жить бок о бок с мексиканцами, к этому прибавлялся еще и конфликт культур. Неотесанный, только что от плуга, янки, разинув рот, глядел на испанскую утонченность, церемониал, броню манер, феодальную иерархию, папистские суеверия, и к его удивлению примешивалось чувство превосходства. Не случайно американские писатели, которые были на короткой ноге с улицей и одобряли бурное настоящее Республики, ни малейших уколов совести не испытывали. Молодой Уитмен, печатник и репортер в Бруклине, откровенно призывал к войне. Довод он выдвигал простой: никто нам не указ, поскольку наш флот - самый сильный в мире. Подозревать его и ему подобных в мысленной неразборчивости было бы, думаю, не совсем верно. Гегеля в те поры читали не только в Москве и Варшаве, но и в Нью-Йорке, а самоузаконивающееся Развитие укрепит любой пошатнувшийся оптимизм, стоит только захотеть. Одни, обращая взгляд в прошлое, утверждались при этом в мысли, что Святая Русь имеет право завоевывать и угнетать другие народы, поскольку дух истории наделил-де ее особой миссией. Другие прозревали в будущем торжество Свободы, не считая зазорным окропить ее жертвенник кровью тиранов. Были и такие, кто совершенно открыто и, в отличие от фурьеристов, не чинясь, провозглашали, что мексиканец - невелика птица, чтобы щадить его, если он встает на пути прогресса. И там, где подобные взгляды подпитывала общая взвинченность и шовинистический галдеж, демократию сплошь и рядом приравнивали то к уничтожению мексиканцев в Америке, то к истреблению самодержцев и деспотов в Европе. И примером тут может служить не только приверженец вольнолюбивых европейских порывов Уолт Уитмен. На свой лад эту раздвоенность ничуть не хуже иллюстрирует Майн Рид.

Война 1846-47 годов проходила в сражениях людей не столько с людьми, сколько с пространством и с тем балаганом, который получается, когда нужно обеспечивать войска, день за днем продвигающиеся по необитаемым землям. И если подвиг грозной армии оборванцев, маршем прошедших от форта Ливенуорт на Санта-Фе и дальше, с вылазкой вглубь Мексики, был невероя-тен пешком и верхами они проделали путь в 3500 миль, настоящий "Дерюжный Анабасис", как окрестил ту экспедицию историк Бернард Де Вото,- то для исхода войны это ровным счетом ничего не значило. А вот Риду пришлось участвовать в решающем предприятии - десанте генерала Уинфилда Скотта. Как оказалось, шовинистически настроенный репортер Уолт Уитмен не ошибся: дело и впрямь решил американский флот. Победу он не принес, а решающую роль сыграл. Вместе с пятью тысячами погруженных на суда и высаженных под Вера Крусом парней Рид попал в жаркую переделку. Десант был затеей вполне безумной, и сил у американцев, при всех подкреплениях, не хватало; они шли к Нью-Мексико дорогой Кортеса, но за ними, отрезая путь назад, смыкалось кольцо неприятельских войск. В августе 1847-го они добрались до столицы, охраняемой сильными крепостями, прежде всего - фортом Чапультепек. Там поручик Майн Рид и пережил день своей славы. Если верить свидетельствам не только его, но и других участников события, именно бросок поручика перетянул чашу весов того ожесточенного боя. В воспоминаниях Рид пишет, что понимал все совершенно ясно: идти против батарейного огня означало верную смерть, но и не взять форт значило ту же смерть, разве что чуть позже. Он собрал кучку добровольцев и двинул их на штурм. Раненный, он упал, но его люди вскарабкались на стену. Чапультепек взяли, а вскоре сдался и весь город. Весть о смерти Рида разошлась по Америке, газеты опубликовали некролог героя, о нем складывали стихи. Тем временем сам храбрец, по выражению газет, "соединявший в себе Адониса с Аполлоном Бельведерским не без примеси Кентавра", залечивал раны и недурно поживал, стяжав среди местных сеньорит славу дона Хуана де Тенорио. Однако с неменьшим пылом занимался он и другой здешней флорой и фауной, принадлежа к тем натуралистам-любителям, которые в XIX столетии немало послужили науке.