Читаем О себе полностью

Тридцать минут… жизнь прошла…

Первый мундир . «Вы изобличены показаниями государственного преступника Пестеля, а также ваших родственников Никиты и Матвея Муравьевых… Речь пойдет о замысле цареубийства». Я допрашивал тебя сразу по прибытии в Петропавловскую крепость…

О, как я боялся вначале этой своей должности. Судить благороднейших людей, вчерашних героев… Но постепенно от ежедневного решения человеческих судеб во мне вырабатывались и поступь иная, и взгляд… и осанка. И главное, я с изумлением увидел вокруг – уважение! Да! Да! Был либералом – не уважали. Чего только обо мне вокруг не говорили на балу! А тут зауважали и даже начали подмечать «этакие черты». На суде зауважали! И вот я, граф Чернышев, бывший либерал, а ныне министр и князь… И за это время, Лунин, никто и никогда не завопил мне в физиономию: «Убийца! Он послал на каторгу наших детей! Убийца!» О нет, был только ропот почтения. Я никогда не забуду, как привели тебя на допрос, Лунин. Я ведь всегда завидовал твоему дуэльному взгляду, успехам у женщин, богатству… И вот ты, бывший светский лев, стоял передо мной навытяжку в кандалах. И я все мог с тобой сделать! И это было на моем челе. (Взглянул на часы.) Но звон брегета нам доносит, что до стены тебе лететь… почти ничего. Мне пора спросить тебя о том… что уже упоминалось у нас, но между делом… Но коли следствие и суд, Лунин… Поэтому еще одну деталь… мучительную… я хотел бы обсудить с тобою поподробнее. Отчего же они… все эти наши Бруты да Гракхи… выдавали друг дружку на следствии? Отчего? Лунин?!

Лунин (кричит). Ложь! Я свидетельствую! А Пущин? А Фонвизин? А Якушкин?! Пройдя через все допросы, они были герои! Я назову с десяток фамилий! Я…

Первый мундир (хохочет). Я согласен! Я согласен! Я готов быть щедрее: пусть их будет пятнадцать! (Хохочет.) Итак, кроме пятнадцати. (Хохочет.) Если бы ты знал, как это оказалось просто… Какой все-таки несложный инструмент человек. Нет, Гамлет не прав: на простой флейте куда труднее научиться играть… а на человеке – просто… Простого проще! Когда ко мне на допрос приводили этих пылких мальчишек… каждый из которых считал меня фанфароном… горел от пылкости, глядел волком… Как же мы их легко охлаждали… Мы сажали их в одиночку, в душную, смердящую…

Лунин . Да! Да! После обожавших семей, маменек… после развращающего «все могу» они впервые постигали, что такое не мочь, что такое унижение!

Первый мундир . Как странно мы говорим с тобой.

Лунин . Это вечный наш разговор с чертом… Голова – а из головы лезет черт! Лезет! Черт! Черт!

Первый мундир (спокойно). На третий допрос они приходили изменившимися. Оказывалось: геройство – это долго… это грязь… холод… и главное – неизвестность. И еще: они видели перед собой не врагов… тут им было бы все понятно… а вчерашних отцов-командиров. И вот тогда мы начали на них кричать. Нет, как просто устроен человек. Вскоре они уже меня не презирали… Нет, смотрю – ловят… ловят взгляд… точнее, мягкость в глазах… и радуются, коли находят… то есть признают, да-с, признают во мне отца-командира! Тогда мы их через разочек и погладим: весточку от семей или еще что передадим, а потом опять… крик! Крик, вопль! И тут-то и начиналась в них подмена. Они приходили к нам с естественной верой, что трусость – это выдать друзей… Мы же заставляли их уверовать, что трусость – это не подчиниться своим командирам (а они ведь уже признали нас командирами!). То есть трусость – это испугаться выдать друзей. И самое смешное: мы им даже избавление не обещали за это! Они сами хотели прочесть в наших глазах: выдашь – и весь этот ужас минет, канет, как дурной сон… И разум их начинал мутиться – усталое тело кричало: уступи… И тут достаточно было сказать: «Другой выдал», – и они выдавали!

Мундир Государя . Но это мои лакеи добивались падения… а мне хотелось светлого падения… падения, которое падавшему казалось бы очищением… И вот поэтому после криков, допросов… появлялся я… тот, на которого они подняли руку, помазанник Божий… Я глядел на них со всепрощением… И они, измученные… с радостью готовы были видеть во мне добро… И они рассказывали мне все… испытывая подъем, как при молитве… Ибо им, героям, не хотелось падать… а хотелось сохранить то духовное, что вело их на площадь… И я им в этом помогал. И тогда они в благодарность, светло, могли мне рассказать всю правду – то есть выдать!

Первый мундир . И тут их до конца ломали!.. Сразу после просветления их вели на очную ставку… К ним вводили товарищей… И они видели лица тех, кого только что предали… и так светло! И они понимали, что пали, и им уже было все равно. Так уличили Муравьева, а тот – Шаховского, а Шаховской – Рылеева, а Рылеев – Каховского… Хотя, не скрою, были загадки. Одна тебе особенно интересна. Например, полковник Пестель – злодей во всей силе слова этого, без малейшего раскаяния на челе, – отчего он выдал многих и, в частности, тебя? Он выдал куда больше, чем мы его спрашивали!

Лунин . Это его ошибка! Его ошибка была в том, что он считал… что имеет дело с людьми здравомыслящими! Хотя бы немного думавшими о стране!.. Он решил, что, если раскрыть вам заговор во всей его силе, вы должны ужаснуться и первым делом подумать: отчего так?., в чем существо требований?.. Он ошибся: вы всего лишь свора псов, обезумевших при виде крови! (Вопит.) Проклятие! Проклятие!

Первый мундир . Как странно, Лунин… Но у этого гениальнейшего человека были высокие мотивы, приводившие, однако…

Лунин . Замолчи! Замолчи!

Мундир . Я часто думаю… о том же… о чем думаешь часто и ты… А если бы сей муж одержал верх?