Читаем О самовоспитании врача полностью

Гааз отличался необычайной скромностью, сердился, когда при нем упоминали о его деятельности, никогда не говорил о себе, «а всегда... о тех, по ком болело его сердце... в суждениях о людях был, по единогласному отзыву всех знавших его, «чист, как дитя». И только ложь приводила его в негодование. «Раздавая все, что имел, никогда он не просил материальной помощи своим «несчастным», но радовался, когда ее оказывали...» Когда Гааз умер, «все оставшееся после него имущество оказалось состоящим из нескольких рублей и мелких медных денег, из плохой мебели, поношенной одежды, книг и астрономических инструментов. Отказывая себе во всем, старик имел только одну слабость: ...усталый от дневных забот, любил по ночам смотреть на небо...».

Последние годы жизни Гааза были особенно трудными. Сказывались и преклонный возраст, и усталость от многолетней 'борьбы с бездушием и канцелярской косностью николаевской администрации, и, наконец, все более усиливающееся его недовольство деятельностью вла-стьимущих. Особенно это начало ощущаться после назначения в 1848 году на пост московского генерал-губернатора графа Закревского. Этот грубый и недалекий помпадур, прибывший в Москву в качестве, как он сам говорил, «надежного оплота против разрушительных идей, грозивших с Запада», относился крайне недружелюбно ко всем начинаниям Гааза. Поговаривали даже о его намерении выслать «утрированного филантропа» из Москвы. Неизвестно, было ли бы осуществлено это намерение, но все разрешила смерть: 16 августа 1853 года после мучительной болезни Федор Петрович умер.

Кончина горячо любимого доктора глубоко опечалила все население Москвы. Провожать его в последний путь собралось около двадцати тысяч человек; гроб несли на руках до кладбища на Введенских горах. Но даже и в эти грустные минуты злобное внимание графа Закревско-го не оставило «святого доктора». Как пишет А. Ф. Кони, «опасаясь беспорядков», Закревский прислал специально на похороны полицеймейстера Цинского с казаками, но когда Цинский увидел искренние и горячие слезы собравшегося народа, то он понял, что трогательная простота этой церемонии и возвышающее душу горе толпы служат лучшей гарантией спокойствия. Он отпустил казаков и, вмешавшись в толпу, пошел пешком на Введенские горы».

* * *

Это было в первый год Великой Отечественной войны. Поздней осенью гитлеровские войска вступили в Харьков...

«Конец ноября 1941 года выдался дождливый и холодный. В разграбленном городе не было ни топлива, ни воды, ни пищи». Все словно вымерло; «на телеграфных столбах, под балконами разрушенных зданий ветер раскачивал почерневшие тела казненных советских людей. Фашисты вешали за каждое неповиновение, по малейшему подозрению в нарушении установленного оккупантами «нового порядка». Проявление заботы о военнопленных считалось серьезнейшим преступлением».

И вот в один из таких страшных дней по грязным улицам окраины Харькова — Холодной Горы ходил бедно одетый седой человек.

«Он шел от двора ко двору и, рассказывая об умирающих бойцах, просил подаяния. Люди знали его и отзывались... В этот день раненые получили горячий кукурузный суп и понемногу перловой каши».

Скромный пожилой человек был главный врач холод-ногорекой больницы известный харьковский хирург А. И. Мещанинов.*

*(Сведения о патриотическом подвиге проф. А. И. Мещанинова и его сотрудников заимствованы нами из очерка Ивана Карпова «Рассказы о мужестве» («Медицинская газета», 1965, № 3—6).)