Вот полнота достоинства: отцы приглашают тебя на совет! Полнота доверия: назначают сонаследником непровинившимся детям! Такое милосердие подобает правителю: куда бы ни пришел, все вокруг наполняет кротостью. Никого монарх не ценит столь низко, чтобы не заметить его гибели, пусть был бы даже ничтожной частицей подвластного ему мира. Если подвластное необозримо, удобно взять пример меньшего. Принцепс повелевает своими гражданами, отец же управляет детьми, наставник — учениками, трибун или центурион — воинами. Худшим из отцов покажется тот, кто унижает детей постоянными избиениями из-за ничтожных проступков. Какого учителя сочтут достойным свободных наук — порющего до полусмерти учеников, чья память оказалась недостаточно тверда, чьи непроворные глаза задержались при чтении, или же того, кто предпочитает исправлять и учить их внушением, нравственным примером? Возьми свирепого трибуна, центуриона — получишь вполне простительное дезертирство. Разве справедливо принуждать человека к повиновению грубее и жестче, чем понуждают бессловесных тварей? Опытный объездчик не устрашает лошадь частыми ударами плети: станет пугливой и упрямой, если не поглаживать ее, подходя с лаской. Равно и охотник, приучая щенков бежать по следу или используя уже натасканных для вспугивания и преследования зверя, не угрожает им все время побоями: иначе умалит в них бойкость и подавит способности низкой боязнью. Впрочем, свободы гулять, где хотят, он им тоже не дает. Добавь тягловую скотину: эти рождены для побоев и униженного существования, но все-таки зверское обращение даже их заставит сбросить ярмо.

<p>17</p>

Нет животного, своенравнее человека, нет прихотливее в обращении, и ни одно не требует большей снисходительности. Нелепо краснеть от стыда, обидев в раздражении собаку или подъяремное животное, если при этом хуже всего приходится человеку под властью <человека>. Мы ведь не сердимся на болезни, но лечим их. А здесь — нездоровье души, которому требуется лечение щадящее и особенная чуткость лекаря к пациенту. Плохой врач отчаивается в исцелении. Чьему по-печению вверено здоровье всех и каждого, тот особенно обязан надеяться и не торопиться объявлять о смертельных симптомах. Не нужно ссылаться на безнадежность больного. Нужно бороться с пороками, противиться ухудшению, кому-то высказать упрек открыто, другого обмануть мягким обращением, надеясь на эффективность принятого незаметно снадобья. Постараться не только заживить рану подданного, но и шрам оставить почетный. Суровость взысканий не прославит царя: никто не сомневается, что это ему доступно. Напротив, великая слава — если удержит свою мощь, избавляя многих от гнева других и никого не жертвуя своему.

<p>18</p>

Мягкое управление рабами заслуживает похвалы. Даже собственность не нужно испытывать на предел ее прочности; думай лучше о том, какой предел твоей воле положен природой справедливости и добра, требующей жалеть и пленных, и купленных за деньги (а насколько законнее она требует тога же по отношению к людям свободным, благородным, уважаемым!) и обращаться с ними не как с имуществом, но как с теми, кого превосходишь только положением и над кем тебе дана власть не собственника, но опекуна. Рабам позволено искать защиты, касаясь статуи. Пусть по отношению к рабу разрешается все — есть то, что запрещено общим правом живущих по отношению к человеку.

Кто ненавидел Ведия Поллиона сильнее, чем его собственные рабы? Он откармливал мурен человеческой плотью и кровью, веля за любую обиду бросать людей в садок со страшными, как змеи, рыбами. О, достойный тысячи смертей человек, ввергавший рабов в пасть муренам, которыми собирался лакомиться, или кормивший их в своем садке именно для того, чтобы давать такой корм! Злые к слугам господа ославлены народом, ненавистны и презираемы всеми. Не иначе и неправедность царей становится известна миру, их позор, ненависть к ним остаются в веках. Но сколь предпочтительнее не родиться вовсе, нежели числиться среди рожденных всем на беду!

<p>19</p>