Читаем О красоте полностью

Говард оторвался от своего жалкого прибора. Его смутно радовала аккуратная клетчатая бабочка Смита, его детское, усыпанное светлыми веснушками лицо и скудная волна пепельных волос. Лучшего помощника, чем Смит Дж. Миллер, и представить было нельзя. Но он был неисправимым оптимистом, не понимавшим, как устроен колледж. Он не знал - так, как знал это Говард, - что к следующему вторнику студенты перещупают весь ассортимент интеллектуальных товаров, предлагаемых гуманитарным факультетом, произведут свой сравнительный анализ с учетом многоразличных величин, как то: известность профессора в университетских кругах, наличие у него публикаций и наград, практическая сторона его лекций (их перспективность, польза для личного дела и аспирантуры), вероятность того, что вышеупомянутый профессор имеет вес в реальном мире, то есть года через три способен дать рекомендации, которые помогут устроиться на стажировку в «Нью-Йоркер», Пентагон, офис Клинтона в Харлеме, французский Vogue, - словом, они прозондируют почву, взвесят все личные «за» и «против» и придут к выводу, что изучать «создание образа человека», не входящее в список обязательных дисциплин этого семестра и преподаваемое человеком крайних политических взглядов, с горсткой публикаций за плечами, не первой молодости, в скверном пиджаке, с прической в стиле 1980-х и неудобным расположением вверху здания без нормального отопления и лифта, не входит в их интересы. Поэтому-то первая неделя года и называлась порой отлова.

- С другого конца попробуйте, - настаивал Смит. - Тогда все увидят, в чем дело. Будет отличная, резкая картинка.

Говард благодарно улыбнулся и покачал головой - прошло то время, когда он осваивал новые трюки. Встав на колени, он воткнул проектор в сеть; розетка выплюнула синее пламя. Он нажал на кнопку позади аппарата. Потеребил шнур. Надавил на проекционный отсек, надеясь восстановить контакт.

- Давайте я, - сказал Смит и забрал аппарат у Говарда, передвинув его по столу. Говард с минуту не менял позы, как будто проектор все еще стоял перед ним.

- Может, опустим жалюзи? - мягко предложил Смит. Как большинство людей в тесном веллингтонском кругу, он прекрасно знал о положении дел Говарда и сочувствовал ему. Он так и сказал Говарду два дня назад, когда они встретились, чтобы решить, какие материалы копировать: Сочувствую вам. Словно тот потерял близкого человека.

- Кофе не хотите, Говард? С пончиком?

Машинально взявшись за шнур жалюзи, Говард выглянул во двор колледжа. На противоположных сторонах площади стояли, грозя друг другу, белая церковь и серая библиотека. Землю устилал пестрый слой желтых, рыжих, красных и бордовых листьев. Было еще тепло, но солнце грело чуть ли не последний день и разве что только молодежь праздно сидела на ступеньках Гринме- на, развалившись на рюкзаках. Говард обыскал глазами двор - нет ли Клер или Уоррена? Говорят, они все еще вместе. Он узнал это от Эрскайна, а тот - от своей жены, входившей в опекунский совет Веллингтонского института молекулярных исследований, где обретался Уоррен. Уоррену сказала Кики - последовал взрыв, но никого не убило. Просто теперь надо брести с этой раной до скончания дней. Никто не кинулся собирать веши, не ушел, хлопнув дверью, не перевелся в другой колледж за тридевять земель. Нет, они будут жить рядом и страдать, и ждать, пока их не вылечит время. От этой мысли подкашивались ноги. Про них знали все. Должно быть, блуждающая по колледжу куцая - для беседы у стойки с водой - версия событий, приправленная жалостью и легким презрением, звучала так: Уоррен ее простил. Как будто чувства объяснишь тремя словами. Люди говорили она его простила и о Кики, но круги этого чистилища под названием «прощение» Говард исчислил только сейчас. Люди не знают, о чем говорят. У стойки с водой Говард был просто очередной немолодой профессор, переживающий кризис среднего возраста. Но дома все было иначе, и надо было с этим жить. Вчера, поздно ночью, он встал со слишком короткого, пыточного дивана в кабинете и пошел в спальню. В одежде, поверх одеяла, он лег рядом с Кики, женщиной, которую любил и с которой прожил всю свою взрослую жизнь. В глаза ему бросились антидепрессанты на тумбочке, втиснутые вместе с монетами, наушниками и чайной ложкой в деревянную индийскую шкатулочку с вырезанными по бокам слонами. Он подождал минут двадцать, гадая, спит она или нет, и осторожно положил руку на ей на бедро. Кики заплакала.

- У меня предчувствие, что в этом семестре нам повезет, - сказал Смит, присвистнув и жизнерадостно, по-южному, хохотнув. - Вот увидите, в комнате яблоку будет негде упасть.