— Но всё же это учреждение… Конечно, к примеру, на море не станешь попусту болтать, если есть зверь… А здесь обстановка располагающая — мягкие удобные сиденья, большущие часы и графин на отдельном столике для утоления жажды, — ответил Матлю.

Остаток дня нунивакцы посвятили магазинам.

Таю купил большой эмалированный таз — о таком давно мечтала Рочгына. Утоюк долго приценивался к радиоприемнику.

— Может быть, купить? — посоветовался он с Таю.

— Смотри сам, — ответил Таю. — Только ведь электричества в Нуниваке нет, как ты им будешь пользоваться?

— Не для Нунивака я его покупаю, — сказал Утоюк. — В будущем собираюсь им пользоваться в «Ленинском пути».

— Я бы тебе не советовал его брать сейчас, — деловито сказал Таю. — Ехать нам на нарте, можно растрясти — вещь хрупкая. Ещё ведь не скоро переедем, успеешь купить получше.

— Пожалуй, ты прав, — сказал Утоюк, отходя от прилавка.

— Что вы понимаете в приемниках? — обиженно бросил им вслед продавец.

Вечером перед отъездом пошли попрощаться с Владимиром Антоновичем в районную столовую. Дело в том, что после шести вечера рядовое предприятие общественного питания превращалось в некое подобие ресторана с подачей спиртных напитков.

Трое эскимосов заняли столик в углу. Вскоре к ним подсел Владимир Антонович. Заказали обильный ужин на дорогу и немного вина.

Таю обратил внимание на то, что старый Матлю как-то странно озирался по сторонам и пытливо оглядывал стены.

— Мух ищешь? Ещё рано. Да и чистота не та, что в старой столовой, — сказал Таю.

— Не мух ищу, а картины, — ответил Матлю.

Действительно, со стены куда-то исчезли плакаты, которые здесь висели утром. Правда, Таю не разглядел, что на них нарисовано.

— Вот они! — радостно крикнул Матлю и показал в угол.

Возле печки, прислоненные лицом к стене, на полу лежали плакаты.

— А что на них нарисовано? — с любопытством спросил Таю.

— Не стоит смотреть, — махнул рукой Матлю. — Вредные картины. Им висеть в больнице, а не в столовой…

Владимир Антонович расхохотался и объяснил Таю и Утоюку содержание плакатов.

— На вечер, чтобы не сбить коммерции, заведующий столовой снимает их со стены, — пояснил он.

Все громко засмеялись.

Когда вино разлили по стаканам и Владимир Антонович провозгласил тост за лучшее будущее Нунивака, Таю подмигнул Матлю:

— Может, не станешь пить?

Матлю покосился в угол и храбро ответил:

— Теперь не страшно…

Около полуночи собаки спустились на залив. Было светло и тихо. Подмерзший наст отлично держал упряжки.

Таю и Утоюк сидели вместе, на второй нарте разлегся захмелевший Матлю. Он пел неразборчивую пьяную песню, заставляя оглядываться собак.

— Я рад за тебя, Утоюк, — сказал Таю. — Хочу признаться тебе: боялся я. Боялся, что переселение положит конец нашей давней дружбе… А сегодня в райкоме я вспомнил тебя таким, каким ты был много лет назад, когда Владимир Антонович вручал нам наши партбилеты. Будто сбросил ты много лет и снова стал молодым…

— Подожди, Таю, — мягко прервал его Утоюк. — Ты помнишь, в прошлом году, когда мы возвращались после песенного праздника в «Ленинском пути», что ты мне сказал?

Таю наморщил лоб, вспоминая.

— Тогда ты мне сказал, что познал секрет долгой молодости: пока у человека мысли направлены в будущее — он молод, сколько бы ему лет ни было… Вот так, Таю, я не хочу считать себя стариком, — торжественно произнес Утоюк.

11. ТУМАН НАД ПРОЛИВОМ

Неподвижно моржи лежат.

Беринговом проливе гремели выстрелы: начался весенний ход моржей. Огромные неуклюжие животные вылезали отдыхать на льдины, и тут их настигали охотники. Вельботы пропахли свежей кровью, соленым льдом.

Загорелые до черноты охотники неделями не возвращались домой. Колхозники «Ленинского пути» — Инчоуна, Чегитуна и других окрестных селений — разбили свои лагеря у подножья Нунивакской горы. Председатель колхоза «Ленинский путь» Кэлы надолго перебрался в эскимосское селение.

Все формальности по переселению эскимосов были закончены. Оставалось только построить дома и перевезти семьи нунивакцев к осени. Утоюк был теперь уже не председателем, а заведующим Нунивакским отделением колхоза «Ленинский путь».

Эскимосы стали членами чукотского колхоза, но никто пока не почувствовал никаких перемен: всё осталось, как прежде. Только старый Матлю стал угрюмым, потерял прежнюю веселость: по ночам ему снились страшные картины, развешанные на стенах районной столовой. Он торопил Кэлы с переселением и жаловался на свое здоровье. Но когда председатель посоветовал пока одному ему переехать и приступить к лечению загадочной болезни, Матлю наотрез отказался и заявил, что будет всегда вместе с нунивакцами.

Таю был неутомим. Он почти не покидал вельбот, спал в нём, ел и даже ухитрялся читать в промежутке между промыслом и коротким отдыхом, пока убитых моржей возили к берегу.

Изредка охотники ночевали дома. Под утро, запасшись свежим чаем, хлебом, пачками газет и журналов, снова выходили в море в поисках залегших на льдинах моржей.