Увидев скопление народа, он остановил машину. С усилием встав с сиденья, он приподнял руку. Все затихли.

— Наши славные шахтеры и строители, — сказал он, — остановили огненную лаву. Стихия усмирена. Шестая Комсомольская — наша гордость и слава — скоро войдет в строй.

Вера Александровна подошла к машине Петриченко.

— Виктор? Где Виктор? — спросила она, протиснувшись вперёд.

Петриченко отвел глаза в сторону.

— Где Виктор? — уже с отчаянием повторила Вера Александровна.

Он молчал.

И это молчание сказало Горновой всё.

В темноте

Дежурный врач предупредил: ни один луч света не должен проникнуть в палату. Спасти зрение может только абсолютная темнота.

Петриченко осторожно вошел в темную комнату.

— С кем это он разговаривает? — с удивлением подумал он, прислушиваясь к ровному голосу Горнова.

— Наши пустыни получают количество калорий тепла, число которых исчисляется единицей с четырнадцатью нулями. Чтобы получить такое же количество тепла от промышленности, изготовляющей ядерное горючее, пришлось бы построить сотню больших заводов.

«С кем это он? Неужели один?» — подумал Петриченко уже с тревогой.

А Горнов продолжал спокойно и размеренно:

— Я выдвигаю проблему: во-первых, — удержать возможно больше энергии из той, которая излучается с территории наших пустынь в мировое пространство. Во-вторых, — правильно распределить эту энергию по стране и использовать ее целесообразно для пользы народного хозяйства…

Петриченко постучал в дверь.

В палате было так же темно, как и в соседней комнате.

— Мне сказали, что ты один?

— Я один. Присаживайся. Очень рад, что ты пришел.

— Так… Как ты себя чувствуешь? — осторожно спросил Петриченко.

Горнов рассмеялся.

— Ты, я вижу, тревожишься о моем рассудке?

— Ты разговаривал с кем-то…

— Эх ты, математическая голова. Я диктую диктографу статью для журнала.

— Чорт знает! — смущенно пробормотал Петриченко. — Эти дни нервы так напряжены. Всякая ерунда лезет в голову.

Друзья помолчали.

— Если бы ты знал, как хочется мне тебя обнять, неожиданно сказал Петриченко. — Прижать так, чтобы все ребра захрустели.

— Представляю, каким ты вышел бы отсюда. У меня все лицо покрыто какой-то мазью. Обещают все это снять дня через два.

— А как глаза?

— Теперь хорошо. Да, Яша, перспектива остаться без глаз мне не улыбалась. Я уже примеривался, как это будет.

— К тебе никого не пускают. Я едва к тебе прорвался.

Петриченко протянул руку. Ничего не видно. Кровать,

стол, стулья, где-то тут стоит диктограф. Как бы не наткнуться на склянку или какой-нибудь аппарат…

— Я никогда не забуду то, что ты сделал в шахте, сказал Петриченко. — Я уже думал, что все погибло.

— Не стоит об этом говорить. Скажи лучше — просмотрел ли ты мой проект?

— Просмотрел.

— Ну, и что?

Петриченко помедлил с ответом.

— Ты чудак, Виктор. В тебе странно уживается вместе поэт и ученый.

— Это плохо?

— Ну, конечно. Почему твой проект я встретил тогда в штыки? Ты оглушил меня. Когда хотят пустить машину на тысячу оборотов, ту машину, которая работала раньше на сто оборотов, что делают конструкторы? Они выкидывают не пригодные для таких скоростей части и заменяют их другими. И только, произведя расчеты, проверив, способна ли новая конструкция работать на тысячу оборотов, — пускают ее.

— Ты хочешь сказать, что я должен был сперва переконструировать твои мозги?

— Да, должен. Мозги тоже привыкают мыслить в определенных пределах возможного. Ты сразу захотел разрушить наши понятия и представления, которые мы привыкли считать абсолютными.

— Продолжай, продолжай, — с добродушной усмешкой в голосе сказал Горнов.

— Ты говорил с нами не как ученый, инженер, работающий над конструкцией гигантской машины, не с циркулем и линейкой в руках. Ты говорил больше как поэт. Рисовал картины: виноградники и апельсиновые рощи там, где сейчас льды и тундра, субтропическую роскошную природу в тех районах, где сейчас пески и голый камень. Все это великолепно. Но для меня это была поэзия. Привел ли ты нам тогда убеждающие расчеты, цифры?

— Ты не хотел слушать меня, ты сразу прервал меня, как только я заговорил о затоплении части Мира-Кумов.

— Согласен. Но ты знаешь, что я привык верить только расчетам и цифрам, а не поэзии, как бы прекрасна она ни была.

— Подожди, — прервал его Горнов, — но сейчас, когда ты увидел эти расчеты и цифры, как сейчас ты относишься к моей идее, к ее осуществлению?

— Сейчас? — задумчиво повторил Петриченко. — Мне кажется, что твоя идея должна встать на очереди дня. За ней будущее. Наши работы здесь в пустынях должны быть только звеном в общей цепи всего грандиозного строительства. Оно, я проверил твои расчеты, оно вполне осуществимо.

— Яша! — вскричал Горнов. — Значит, ты веришь в мою идею?

— Да, да. Вначале меня несколько смутила та часть проекта, где ты говоришь о центральном влагопроводе, о зонах ливней, в общем, о передвижении влаги на расстояние свыше тысячи километров. Потом я в ней разобрался.