— Да, это и для меня долго оставалось нерешенной проблемой. Я дни и ночи просиживал над синоптическими картами. Я видел хаос стрелок ветров, значков облачностей, цифр давления, влажности, осадков. Я высчитывал энергию, заключенную в циклонах, и думал: черт возьми! Как с этим справиться?

Тропосфера — этот великий воздушный океан, вечно двигающийся всею своей массой с запада на восток, под влиянием вращения земли! Воздушные течения от экватора к полюсам и обратно! Как можно обуздать эти огромные силы? А местные воздушные течения — циклоны, антициклоны, пассаты, муссоны… Их движения незыблемый закон природы. Опять думаю — энергия, заключенная в них, огромна. Она несравнима ни с чем, несравнима даже с атомной энергией.

— Ты хочешь сказать, с тем количеством энергии, которое мы научились брать у природы для своих нужд?

— Конечно, конечно.

— Ну, и как же ты пришел к своим практическим заключениям?

— А вот слушай. В своих метаниях от ученого к ученому, от специалиста к специалисту я натолкнулся на одного лесовода. И знаешь, какой пример он мне привел, мне, академику? «Вам не приходилось, — спросил он, — находиться вблизи большого пожара? Если приходилось, то вы знаете, с какой силой воздух устремляется в районы, захваченные пожаром. Образованию этого местного движения воздуха не препятствуют ни циклоны, ни то, что совершается в воздушном океане, окружающем земной шар».

— Наглядно и убедительно, — весело проговорил Петриченко. — И что дальше?

— Тогда я задал себе вопрос: а нельзя ли машинами на ядерном горючем образовать обширные районы с мощными восходящими течениями теплого воздуха. И вот, когда я этот же вопрос задал себе в такой форме, я должен был признать, что в этом нет ничего невозможного. Вот как родилась идея центрального влагопровода, передвижения воздушных масс, насыщенных влагой.

— Все это хорошо, — проговорил Петриченко, — я целиком разделяю все детали твоего проекта. Меня тревожит лишь одно…

— Отец?

— Да. Твой отец. Старик упрям. Он слишком много отдал сил, чтобы отказаться от пути, им намеченного. Он будет бороться. Я его помощник по строительству, какова будет моя роль. И опять же — он слаб, авария в шахте окончательно надломила его здоровье. Я боюсь за него.

Горнов долго молчал.

— Ты прав, — тихо проговорил он, — отец не сдаст своих позиций, пока жизнь не убедит его в противном. Я напрасно заговорил с ним о своем проекте. Он считает меня чуть ли не своим врагом. И это тяжело. Ты знаешь, как люблю я его, как дорого мне спокойствие его души…

— Я знаю, — коротко отозвался Яков Михайлович.

Заговор друзей

Измаил Ахун лежал на высоко приподнятых подушках. Из груди его с шумом вырывалось дыхание. Размолвка с сыном, авария, наконец, болезнь сына — все это подорвало организм восьмидесятилетнего старика. Первые дни после аварии он был между жизнью и смертью. У врачей не было никакой надежды. Прилетевший из Москвы крупнейший специалист по внутренним болезням сразу установил строжайший режим: изолировал больного от всех и от всего. По его распоряжению из спальни, были убраны телефоны, радио, телевизор.

— Лежите. Если можете заставить свой мозг не думать, изгоните из головы все мысли, — сказал он.

У постели больного находились лишь медсестры. Даже дочери было разрешено навещать отца не часто и ненадолго.

Приспущенные шторы, беззвучные шаги по мягкому полу, приглушенные звуки медленно проходящих мимо дома машин, — все располагало к дремоте и к покою.

Виктор Николаевич в первый же день, как только вышел из больницы, поехал к отцу.

Свидание было тяжелое.

Виктор Николаевич вошел бледный, похудевший после болезни, в черных очках.

Слабым движением руки Ахун подозвал сына.

— Глаза? — шопотом спросил он.

Ему хотелось сказать много, сказать, как любит он «своего мальчика», как хотел бы он видеть его продолжателем своего дела.

— Тяжело, — едва слышно проговорил он. — Дышать трудно. Не знаю, что на шахте… Не говорят мне.

— На шахте работы все восстановлены. Яков старается. Я ему немного помогаю. Ты не беспокойся. Мы еще поработаем, — сказал Виктор Николаевич, стараясь казаться веселым.

Измаил Ахун снова начал дышать тяжело и часто.

Он смотрел на сына испытующим взглядом и, казалось, спрашивал: «А как же твой проект? Затопление пустынь?»

Виктор Николаевич опустил глаза.

— Пять минут прошли, — сказал он, посмотрев на часы. — Твой врач строг и неумолим.

В этот день к вечеру состояние Измаила Ахуна стало еще более тяжелым.

Входя в затемненную портьерами комнату, где лежал отец, Вера Александровна напрягала все силы, чтобы удержать слезы.

Теперь она часами просиживала у постели отца. Она видела, что отец не хотел бороться с болезнью. Равнодушно принимал он старания врачей.

— Я думаю, в этом вся причина болезни, — сказала Вера Александровна врачу свои предположения.