— Мангу, как только доедете, передай Рамбиру, чтобы застрелил Джуэла… Именно так, и Арлекина — и немедленно. Понял? Если через полчаса они не будут убиты и закопаны, я застрелю тебя! Понял? Джоанна, сегодня вечером отправишься на вист к Госсам одна — если у них будет вист. Скажешь, что я напился… в очередной раз.

Он поспешил в клуб. Маккардля он нашел в баре. Перед ним стояла бутылка бренди «Эксшо № 1». Она была наполовину пуста, а МакКардль — полностью трезв.

гл. 10

Каждый понедельник утром офицеры собирались на еженедельное совещание. Когда Родни вошел в полковую канцелярию, все уже были на местах. Любой понедельник был тяжелым днем, а этот — особенно, потому что вчера похоронили Джулио. Он отдал честь, занял свое место, и огляделся. Во главе стола сидел подполковник Кавершем, затем по часовой стрелке — его заместитель майор Андерсон, три капитана: старик Скалли, полковой адъютант Джеффри Хаттон-Данн и он сам, два лейтенанта: Аткинсон и Сандерз, полковой квартирмейстер, и три прапорщика: Торранз, Симпкин и Невилль. Круг замыкали полковой сержант Кинг и каптернамус Тумз. Еще один сержант, Хакетт, был в отпуску и должен был вернуться только в середине июля.

Итого — десять пехотных офицеров вместо полагающихся двадцати шести. Пока все остальные переговаривались, дожидаясь, чтобы Кавершем привел в порядок свои заметки, Родни мысленно пробежал глазами полковые списки. Тринадцатый полк испытывал острую нехватку английских офицеров; большинство отсутствующих по приказу с Лиденхолл Стрит были откомандированы в другие места, но замены им прислано не было. Он знал, что в Восемьдесят восьмом и Шестидесятом — да и в любом другом туземном полку — положение ничуть не лучше.

Когда на него находило такое настроение, он вообще удивлялся, как Армия ухитряется сохранять хоть какую-то боеспособность. Предполагалось, что в полку Бенгальской туземной пехоты должно быть двадцать шесть офицеров. Точнее — двадцать пять, потому что полковник почти всегда отсутствовал. Также предполагалось, что одновременно из полка может быть откомандировано не более семи человек, поэтому скаредные штатские с Лиденхолл Стрит[53] забирали пятнадцать, и предлагали обходиться оставшимися десятью — тем самым они экономили на жалованье гражданским чиновникам за выполнение гражданской работы. Сипаев сбивали с толку постоянно исчезающие офицеры, которым следовало бы быть такими же неизменными и привычными, как деревья в их родной деревне. Но купцам, заправлявшим Компанией, было невозможно втолковать, что пехотный офицер должен в мирное время служить в своем в полку, для того, чтобы возникло то доверие между офицером и солдатами, с помощью которого и одерживаются победы в военное время. Они не в состоянии были осознать (или намеренно игнорировали) тот факт, что в Индии сипая не волнует, хорош или плох его офицер — он требует одного: чтобы тот оставался с ним как можно дольше.

Кавершем что-то жужжал о подписке в пользу оркестра. Родни повертел в пальцах карандаш и нарисовал кружок на лежащем перед ним листе бумаги. По углам с беленых известкой стен свисали клочья паутины; в трещинах на выложенном плиткой полу стояла грязная вода. Канцелярию привели в порядок, но, как всегда, не до конца. Грязные окна были распахнуты настежь, и в комнату то и дело залетали мухи. Он видел, что на веранде сидят на корточках сипаи — ординарцы, писцы и кладовщики. Над столом с потолка свисала на трех железных крюках длинная планка; к ее центру был прикреплен кожаный шнур, продетый через дыру высоко в стене; к планке был прибит большой кусок полотна. Это и была панка. Через окно виднелся только тюрбан панка-боя. Погруженный в дремоту, тот, сидя на корточках напротив стены, медленно раскачивался со шнуром в руках, как лодочник с веслом. Внутри скрежетали крючья, скрипела планка и шелестело полотно — весь жаркий сезон эти звуки сопровождали любое раздумье и любой разговор. У него заболела голова.

— Возражения имеются?

Он почти не слушал. Полковник предлагал увеличить офицерские взносы на оркестр, потому что музыкантам нужна была новая форма, и следовало заменить ряд инструментов. Это звучало здраво и у него не было возражений. Он глянул на Симпкина, сидевшего напротив. Детское лицо прапорщика побледнело, но тот опустил глаза, не сказав ни слова. Родни подумал, известно ли Кавершему, что этот мальчик, которому шел только двадцать второй год, незадолго до отъезда в Индию женился на тридцатипятилетней буфетчице и посылал ей большую часть своего жалованья.[54] Однажды днем Родни застал прапорщика в его бунгало, когда тот разглядывал пистолет на столе. Тогда, взяв с него обещание молчать, мальчик и выложил ему все. Он сказал, что, конечно же, и не помышлял о самоубийстве — это было бы нечестно по отношению к его жене. «Мой долг как джентльмена — обеспечить Эмму». Пойман и ощипан, не успев вылупиться из яйца! Родни встретился с ним взглядом, пожал плечами и улыбнулся.

Законник Аткинсон многозначительно кашлянул.